"Дэвид Зинделл. Сломанный Бог ("Реквием по Homo Sapiens" #2) " - читать интересную книгу автора

Небо тоже не было таким уж безупречно голубым: в разное время дня оно
отливало желтизной света, отраженного от снежных ножей. Снег тоже не всегда
был белым: порой его окрашивали в фиолетовые и голубые цвета колониальные
водоросли и другие живые организмы, обитающие в его верхних слоях.
Эта растительность называлась ледяными соцветиями, урашин, и ее
пурпурные пятна тянулись до самого горизонта, где лед сливался с небом.
Птицы китикеша висели над ними белыми облаками. В это время года они
кормились снегом, черпая его своими желтыми клювами и поедая снежных
червей, кормящихся, в свою очередь, водорослями. Мохнатые же гладыши,
которых можно встретить близ любого кусочка суши, ели все; водоросли,
червей и даже оставляемый червями помет. Данло любил, заслонив глаза рукой,
смотреть на ледяные соцветия.
Там он мог встретить Агиру. Иногда снежные совы следовали за стаями
китикеша и охотились на них. Агира всегда радовалась случаю запустить когти
в упитанную молодую птицу, но утром тридцатого дня Данло напрасно ждал
своего доффеля.
Агира мудра и не станет вылетать, если буря близко. "Агира, Агира", -
позвал Данло, но не получил ответа. Вернее, прямого ответа вроде уханья или
хлопанья крыльев - Агира ответила ему молчанием. У алалоев есть пять слов
для обозначения тишины, и нона, тишина, предвещающая опасность, полна
смысла не меньше, чем целая куча слов. В стоящей вокруг нона Данло
повернулся лицом к ветру и стал слушать то, что недоступно слуху
цивилизованного человека.
В тот день он не стал трогаться в путь. Вместо этого он нарезал
снеговых кирпичей и построил хижину побольше и покрепче, чем обычно ставил
на ночь. Туда он перенес всю еду с нарт, а собак устроил в длинном туннеле,
ведущем к его жилью. Заготовив снег для питья и проверив запас ворвани для
горючего камня, Данло стал ждать.
Начало буре положил ветер, задувший с севера. Высокие перистые облака,
отета, заволокли небо белизной. Ветер дул долго, и его свист все время
усиливался. Это было Дыхание Змея, сарсара, которого боится каждый
путешественник. Данло слушал ветер, сидя в хижине, слушал, как тот ищет
щели между снежными кирпичами, нащупывая теплую, мягкую человеческую ллоть.
Ветер нес с собой холод, смертельный холод, убивший немало алалоев, и
задувал в хижину поземкой.
Спальные меха скоро покрыла холодная белая пыль. Собаки были
выносливее Данло и не имели ничего против сна под снежным покрывалом, но
Данло пробирала дрожь, и он торопливо заделывал каждую найденную трещину
пригоршнями малки, рыхлого снега, натаявшего от тепла его рук. Когда малка
застывала, что происходило почти мгновенно, ему становилось легче дышать, и
он снова начинал ждать, "затаив в душе мщение", как говорят алалои.
Так он ждал десять дней. В тот же вечер пошел снег. Мороз был слишком
силен для обильного снегопада, и ветер носил скудную дань неба туда-сюда,
сметая ее в сугробы.
- Снег - это застывшие слезы Нашары, неба, - объяснял Данло, обращаясь
к Джиро, с которым-играл в "кто перетянет". Данло тянул за один конец
плетеной кожаной веревки, а Джиро зубами - за другой, рыча и мотая головой.
Это было, конечно, ребячество - играть с ездовой собакой, но Данло извинял
себя тем, что мужчине, даже не совсем мужчине, плохо быть одному. - Нынче
небо печально, потому что все деваки ушли на ту сторону. Завтра, я думаю,