"Лев Николаевич Толстой. Воспоминания " - читать интересную книгу автора

трудно верить, чтобы он одолел все эти Histoires des croisades et des papes
[Истории крестовых походов и пап (франц.)], которые он приобретал в
библиотеку. Сколько я могу судить, он не имел склонности к наукам, но был на
уровне образованья людей своего времени. Как большая часть людей первого
Александровского времени и походов 13, 14, 15 годов, он был не то что теперь
называется либералом, а просто по чувству собственного достоинства не считал
для себя возможным служить ни при конце царствования Александра I, ни при
Николае. В одном письме из Москвы к матери он пишет в своем шуточном тоне
про Юшкова Осипа Ивановича, брата своего зятя: "Осип Иванович воображает,
потому что шталмейстер. Но я ни крошечки не боюсь его. У меня есть свой
шталмейстер". Он не только не служил нигде во времена Николая, но даже все
друзья его были такие же люди свободные, не служащие и немного фрондирующие
правительство. За все мое детство и даже юность наше семейство не имело
близких сношений ни с одним чиновником. Разумеется, я ничего не понимал
этого в детстве, но я понимал то, что отец никогда ни перед кем не унижался,
не изменял своего бойкого, веселого и часто насмешливого тона. И это чувство
собственного достоинства, которое я видел в нем, увеличивало мою любовь, мое
восхищение перед ним.
Помню его в его кабинете, куда мы приходили к нему прощаться, а иногда
просто поиграть, где он с трубкой сидел на кожаном диване и ласкал нас и
иногда, к великой радости нашей, пускал к себе за спину на кожаный диван и
продолжал или читать или разговаривать с стоящим у притолки двери
приказчиком или с С. И. Языковым, моим крестным отцом, часто гостившим у
нас. Помню, как он приходил к нам вниз и рисовал нам картинки, которые
казались нам верхом совершенства. Помню, как он раз заставил меня прочесть
ему полюбившиеся мне и выученные мною наизусть стихи Пушкина: "К морю":
"Прощай, свободная стихия..." и "Наполеон"; "Чудесный жребий совершился:
угас великий человек..." и т. д.... Его поразил, очевидно, тот пафос, с
которым я произносил эти стихи, и он, прослушав меня, как-то значительно
переглянулся с бывшим тут Языковым. Я понял, что он что-то хорошев видит в
этом моем чтении, и был очень счастлив этим. Помню его веселые шутки и
рассказы за обедом и ужином, как и бабушка, и тетушка, и мы, дети, смеялись,
слушая его. Помню еще его поездки в город и тот удивительно красивый вид,
который он имел, когда одевался в сертук и узкие панталоны. Но более всего я
помню его в связи с псовой охотой. Помню его выезды на охоту. Мне всегда
потом казалось, что Пушкин списал с них свой выезд на охоту мужа в Графе
Нулине. Помню, как мы с ним ходили гулять и как увязавшиеся за нами молодые
борзые, разрезвившись по нескошенному лугу, на котором высокая трава
подстегивала их и щекотала под брюхом, летали кругом с загнутыми на бок
хвостами, и как он любовался ими. Помню, как для охотничьего праздника, 1-го
сентября, мы все выехали в линейке к отъемному лесу, в котором была посажена
лисица, и как гончие гоняли ее и где-то - мы не видели - борзые поймали ее.
Помню особенно ясно садку волка. Это было около самого дома. Мы все пешком
вышли смотреть. На телеге вывезли соструненного, большого, с связанными
ногами, серого волка. Он лежал смирно и только косился на подходивших к
нему. Приехав на место за садом, волка вынули, прижали вилами к земле и
развязали ноги. Он стал рваться и дергаться и злобно грыз струнку. Наконец
развязали на затылке и струнку, и кто-то крикнул: "Пущай". Вилы подняли,
волк поднялся, постоял секунд десять. Но на него крикнули и пустили собак.
Волк, собаки, конные, верховые полетели вниз по полю. И волк ушел. Помню,