"Юлиан Семенов. "Научный комментарий"" - читать интересную книгу автора

суд национальный, наш суд!"
...Ермилова сменил кто-то незнакомый, грохочущий: - Я тут взял
стенограммку одного из выступлений Маяковского... Какое глумление над
искренней, доброй, ищущей крестьянской поэзией! Цитирую: "Вот новое
толкование марксизма в журнале "Жернов", где рассказывается о рождении
Владимира Ильича, о том, как он искал себе доспехов в России, оных не мог
найти, поехал в Неметчину, где жил богатырь большой Карла Марсович, - и
после смерти этого самого Марсовича все доспехи его так без дела лежали и
ржавели... Ленин пришел и эти Марсовы доспехи надел, и как будто по нем их
делали. Одевшись, вернулся в Россию обратно. Тут собирается Совнарком. Как
приехал Алеша Рыков со товарищи, а впереди едет большой богатырь Михаиле
Иванович Калинычев, и вот разбили они Юденича, Колчака. Воротился домой
Ильич с богатой добычею и славою"... Конец цитаты... Каково, а?! Это же
откровенное издевательство над традициями и историей - как древней, так и
нынешней! Или другое, на этот раз о живописи Бродского! Цитирую: "До какой
жути, до какой пошлости, до какого ужаса может дойти художник-коммунист...
Никакой разницы между вырисовыванием членов государственного совета и
работников нашего Коминтерна..."
Жаль, не успею поправить стенограмму, подумал Маяковский; надо было бы
перед "государственным советом" вставить слово "царский"; если дело и
дальше пойдет, как сейчас, совсем скоро люди просто не поймут, что я имел
в виду, отшибут у них память, обрекут на тяжелое незнание правды...
- Я долго не мог понять логику Маяковского, - продолжал между тем
оратор. - Однако же разобрался... Кто из пролетарских писателей смеет
разъезжать по Москве на собственном автомобиле? Да никто! Кроме
Маяковского! Привез из Парижа "рено"
серого цвета! И шофера нанял! Личного шофера! Кто из пролетарских
писателей позволяет себе вызывающе одеваться во все заграничное? Да никто,
- гимнастерка и сапоги! У всех, кроме опять-таки, Маяковского! Кто из
пролетарских писателей смеет держать при себе разных женщин, арендовать по
нескольку жилых помещений?
Никто! Кроме Маяковского! Да кто ж он такой, этот Маяковский?! Кто?!
Маяковский достал папиросу, резко сунул в угол рта, сделавшегося за
последние месяцы трагичным, начал медленно жевать мундштук.
А если все же завтра утром купить билет и уехать в Сакартвело? - снова
подумал он. - Паоло встретит на тбилисском перроне, и мы сразу же
отправимся в Багдади; синие ели поднимают в небо крутые отвесы скал;
тишина будет первозданной, оттого что битое стекло потока рокочет
постоянно, он вневозрастен; сколько поколений внимали его гуду? Люди
вольны слышать его или нет, потому что он отдает себя всем, хотя
принадлежит лишь себе. Только тот, кто хранит в себе тайну, понимает мир.
Единственным критиком был Гумилев, потому что сам был поэтом... Нигде так
не пахнет по утрам хлеб, сдобренный дымом и хрустящим жаром очага, как в
Багдади... Ну и что? Начать все сначала? В тридцать семь лет на смену
фонтанной щедрости приходит чавкающее втягивание в самого себя; нет, с н а
ч а л а уже не получится, цейтнот... Травля - травлей, это принято в
литературе, но кто же так истово желает моей смерти? Словно бы чей-то злой
сглаз постоянно внушает: "уйди, уйди, уйди..." Какой будет ужас, подумал
он, когда люди научатся направлять приказную волю злодея на души
неугодных... Но ведь боли не будет... Я лишь почувствую жаркий удар, тупой