"Евгений Андреевич Салиас. Аракчеевский подкидыш " - читать интересную книгу автора

разглядывала внимательно и упорно с головы до пят.
- Да, здорово изменился! Точно будто побывал на волоске от смерти, -
произнесла она, наконец. - Неужто же это все от столичной веселой компании?
- Да, - отозвался Шумский злобно, - на дурацком волоске и сердцем, и
разумом висел. Кабы умен был этот волосок, так оборвался бы. И мне бы лучше
было, да и вам тоже, коли бы я с ума спятил или застрелился...
- Что ты это? Как же это лучше-то было бы? Твоя воля, если тебе угодно
беситься с жиру, привередничать и не радоваться своей жизни. А мне-то почему
лучше было бы? Ты меня не радуешь ничем, но все же мне не мешаешь на свете
жить.
- По сю пору не мешал, Настасья Федоровна, а теперь, должно быть,
помешаю! - странным голосом, спокойным, но резко твердым, проговорил
Шумский, с ненавистью оглядывая женщину.
Настасья Федоровна широко раскрыла глаза. Главное, удивившее ее, было
то, что Шумский не называл ее "матушкой", как всегда, а по имени и отчеству.
- Ну-с, - начал Шумский, тяжело вздохнув и как бы собираясь с силами. -
Давайте разговаривать. Разговор будет у нас очень короткий, потому что с
глупыми бабами долго болтать нечего, да и дело, которое я до вас имею, уже
очень простое дело. Позвольте узнать от вас довольно важное и любопытное для
меня обстоятельство. Чей я сын?
Настасья Федоровна сразу как бы оцепенела, потом изменилась в лице и
хотела отвечать, но губы ее задрожали.
- Это что ж такое? - пробормотала она. - Это ты опять тот же вздор
затеял, что когда в Пажеском был?
- Нет, не опять то же. Когда я еще пажом был, я спрашивал у вас, почему
граф именуется Алексеем, а я именуюсь по батюшке Андреевичем. Я понял тогда,
что я незаконнорожденный сын графа Аракчеева, утешился вскоре и даже об этом
и думать забыл. Я остался в полном убеждении, что я все-таки родной сын
графа и ваш. Теперь я желаю, чтобы вы мне снова прямо отвечали на мой
вопрос: чей я сын?
- Графский.
- Ложь. Нахальная и преступная выдумка! - вскричал Шумский.
- Что ты путаешь? Даже сообразить ничего нельзя, - смущенно заговорила
Минкина. - Я не пойму. Хорошо, тогда мальчишкой был, а теперь большой
человек. Вранья наслушался и приехал со мной о вранье губы полоскать.
- Я вас убедительно прошу, Настасья Федоровна, - спокойно заговорил
Шумский, - не ломаться, не юлить, говорить прямо, толково, и говорить
правду. За этим я теперь и приехал в Грузино. Вы меня, кажется, хорошо и
давно знаете. Неужели вы думаете, что я удовольствуюсь вашим кривляньем и
увертками и уйду, ничего не добившись. Объясните мне толково, зачем я,
будучи еще младенцем, очутился в этом проклятом доме, в этом проклятом
Грузине, где нет ни одного счастливого человека - от новорожденного до
столетнего старика.
Настасья Федоровна уже давно достала платок из кармана, вытерла губы и
нос, как будто хотела заплакать, но подобного с ней никогда не случалось.
Она умела плакать только в минуты гнева и со злости.
- Вы не желаете отвечать и говорить со мной? - произнес Шумский. - Так
я сам вам все расскажу.
- Я не знаю, что говорить. Ты спрашиваешь пустяки. Я тебе говорю, что
сын ты графа и мой, всему свету это известно. Что же я буду еще объяснять?!.