"Александр Александрович Крон. Бессонница (Роман)" - читать интересную книгу автора

В одной старинной книге я вычитал: человек - все равно, мужчина или
женщина - это только половинка какого-то более совершенного существа. Вторая
половина затеряна в мире, и они всю жизнь безотчетно тянутся друг к другу и
стремятся соединиться. С научной точки зрения эта концепция не выдерживает
критики, но, как всякий поэтический образ, заключает в себе зернышко истины.
Чем совершеннее организм, тем он избирательнее. У высших млекопитающих уже
есть в зародыше "нравится" и "не нравится". У homo sapiens половое влечение
сложно персонифицировано и способно далеко отрываться от своей
физиологической основы. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, в радиоле
приглушенно звучит голос Марио дель Монако. Он поет арию Радамеса. Этому
Радамесу почему-то позарез нужна пленная эфиопка Аида и ни к чему царевна
Амнерис с ее меццо-сопрано.
Умница Вера Аркадьевна, первая Пашина жена, как-то сказала мне под
настроение и вроде бы в шутку очень грустные слова.
- Эх, Лешенька, - сказала она, - мы придаем слишком много значения
любви. Нас к этому приучила дворянская литература. Все это от сытости.
Писатели пописывали, а в это время мужики женились, не выходя за околицу
своей деревни, девушки из рабочего предместья находили суженого на своей
улице. И любили и бывали счастливы. Жили и без любви. Стерпится - слюбится,
говорит народная мудрость. Устаревшая, Лешенька, но все-таки мудрость. И как
знать, не была ли бы я счастливее, если б вышла не за Пашу, а за
какого-нибудь бухгалтера...
У Веры Аркадьевны была беспокойная жизнь, и она имела немалые основания
так горько шутить, но сегодня, когда ее уже нет в живых, думаю, она никогда
не променяла бы свое трудное счастье на покой и семейное благополучие. И
насчет сытости она тоже вряд ли права. Экономика гнетет не одних бедняков, в
обеспеченных слоях общества свои табу и свои расчеты, буржуазная девица,
выходящая замуж, чтоб не дробить капитал, и принц, вступающий в
династический брак, ничуть не свободнее мужика или девушки из предместья.
Мне никогда не был симпатичен кавалер де Грие, но я с детства люблю
деревенского кузнеца, летавшего верхом на черте за черевичками для своей
Оксаны.
Всю эту бодягу (пользуясь терминологией друга моей юности Алешки
Шутова) я развожу исключительно для того, чтоб попытаться объяснить себе
самому, почему для меня во всем мире существует только одна женщина. Одна,
несмотря на то, что она много лет принадлежит другому, несмотря на то, что в
моей жизни были другие женщины и временами мне с ними было хорошо. Но стоит
этой женщине прислать мне коротенькую записку - и мою достаточно уже
зачерствевшую холостяцкую душу вновь охватывает непреоборимое волнение, как
в день нашей первой встречи.
Между тем днем и днем сегодняшним пролегло полтора десятилетия, полных
тревог и борьбы, но я помню его так живо, как будто это было вчера. Я зашел
в кабинет к Успенскому, не в тот большой, обставленный карельской березой
директорский кабинет, где во время совещаний набивается человек до тридцати,
а в проходную каморку в одном из дальних коридоров, где помещалось тогда его
лаборатория, там он был доступнее и больше напоминал прежнего Пашу.
Успенский куда-то вышел, и я прождал его минут пять, в сотый раз разглядывая
репродукцию "Мадонны Литты" в одной рамке с фотографией кормящей самки
шимпанзе - напоминание о том, каким озорником был в свое время нынешний
академик. Из смежной клетушки, где стояла опытная аппаратура, доносились