"Николай Климонтович. Последние назидания" - читать интересную книгу автора

попадали, ползком, наверное, таясь по дворам и сточным канавам, подернутым
первым ноябрьским ледком.
Трудно сказать, отчего этими соображениями я не делился с бабушкой и
матерью. Отчего я не говорил об этом с отцом, понятно: тот и сам прекрасно
знал все о привычках раков и, пожалуй, посмеялся бы надо мной и дал бы, не
соизмеряя своей нежной отцовской силы с деликатностью устройства детской
шеи, чадолюбивый шутливый подзатыльник, от которого ощутимо содрогалась моя
маленькая голова.
Отец вообще, будучи в хорошем расположении духа, любил тискать меня,
как дети играют со щенками, и ударял поощрительно между лопаток, что мне
вовсе не нравилось. Мать была поглощена другими делами, о раках скорее всего
ничего не знала. Но вот отчего я не проговорился бабушке? Тем более что при
первом же удобном случае она избавляла меня от соседства с раками в холодном
сортире, ворча сам бы там посидел . Наверное, дело было в том, что я
подсознательно не хотел обострять ситуацию, ведь получилось бы, что я как бы
жалуюсь на раков бабушке, что могло бы только осложнить мои с ними
отношения. В конце концов вели они себя безобидно, лишь едва ворочались в
своих дырках, шуршали, будто шептались, не принося мне вреда. Я очень
приблизительно представлял себе, как раки выглядят, но все-таки видел их
изображения на той же вывеске пивной. Там они в количестве двух штук
бездвижно лежали рядом с кружкой пива, на которой была надета белая шапка
пены, у них было много конечностей, как у тараканов, и были они
ярко-красного цвета. То есть я знал о раках не так уж и мало: красные, днем
они любили попить пивка, но своего дома не имели и зимовали где придется,
потому что от хорошей жизни не станешь же сидеть в дырке в стене холодного
сортира...
Мне очень помнятся наши с бабушкой прогулки по этому захолустному
московскому предместью, с заходами на рынок, где я получал самые важные
впечатления. При воротах бабы в телогрейках и валенках торговали из больших,
толстых, рогожных подвернутых мешков мелкими черными семечками, которых мне
никогда не покупали и которых потому очень хотелось; там же, сидя на низкой
тележке, хриплый безногий инвалид с отчаянием пел какие-то тоскливые песни,
мне слышалось
бродягу байкал переехал , ну как машина бродячую собаку, и бродягу было
жаль; инвалид был сед, всегда зол, красен и простоволос, потому что его
ободранная заячья шапка-ушанка лежала перед ним на промерзлой земле и
полнилась мятыми рублями, на которые можно было бы купить семечек очень
много, несколько свернутых из обрывков газет кульков. Сразу направо шли
барахольные ряды, там продавались, я знал, очень красивые кошки и
свиньи-копилки, коврики с русалками - хвост изогнут, груди вперед, ротик
бантиком, - а также фабричного изделия трофейные зеленоватые гобелены с
заграничными охотниками, трубившими в рог, и с пятнистыми пугливыми оленями,
прятавшимися в пестрых ветвях - точно такой висел тогда у моей кроватки. Но
бабушка чаще всего сворачивала налево, и, едва дойдя до всегда одной и той
же задумчивой бабы в цветастом платке, телогрейка на которой была схвачена
белым грязным фартуком, купив творога и пол-литровую банку сметаны, быстро
уводила меня прочь от рыночной толкотни, будто боялась потерять. Иногда мы
не сразу возвращались домой, а шли мимо
Дворца культуры, торжественного здания с четырьмя белыми колоннами и
гербом на фронтоне; по бокам от колонн всегда висели ярко размалеванные