"Игорь Клех. Хроники 1999-го года (Повесть) " - читать интересную книгу автора

выскочили сфотографироваться напоследок с родней, с толпой бодрящихся друзей
и плачущих соседей. Безоблачное небо, обещало жаркий день. Прохладное и
солнечное утро начала новой жизни и смерти
- смерти здесь, жизни там. Перегруженный автобус, покачиваясь, вырулил
из внутреннего двора на широкую Научную и понесся в направлении польской
границы. Остались тишина, легкость и пустота в душе, похожая на счастье
уцелевших после взрыва. Я тоже вышел на
Научную, поймал машину и через день поспешил уехать в Москву.
Вот уже десять лет мне снится один и тот же тягостный сон, в котором
меняется только состав участников и степень разрухи в родительской квартире
или бывшей витражной мастерской: прощание с близкими и не очень перед
отъездом навсегда. Близость отъезда бодрит меня, а куча мелких дел и
невыполненных обязанностей, отложенных на последний день, угнетает. Пол
перед мастерской залит илистым селем, сошедшим с
Цитадели, окно выбито, в родительской квартире щели в полу, разбит
унитаз и входная дверь не закрывается, в комнатах неприбрано, какие-то
незнакомые люди дожидаются чего-то, а те, которых знаю, ведут себя странно
или спят вповалку. Предстоит еще застолье, а я никак не могу вспомнить
что-то важное, собраться с мыслями. Греет только, что потерпеть осталось
немного. Уехать я уеду еще сегодня - хоть с пустыми руками и только в том,
что на мне.
Каждый приезд в оставленный город давался мне все тяжелее. На этот раз
он был обклеен афишами Кашпировского: "Я пришел воскрешать живых".
- Ты опоздал, парень! - твердил я про себя, проходя по улицам, знакомым
в мельчайших подробностях и так интимно, как можно знать только собственное
тело. Бродил и переставал его чувствовать.
Что-то здесь сдохло, как в лесу. Улетучилось куда-то или в никуда все
молодое, энергичное и жизнеспособное прежней поры, и покуда не потрудятся
родильные щели и не прекратится отток и убыль людей, ничего не изменится.
При том что каждый львовский двор походил на детский питомник - обилие
молодых мамаш, колясок и пеленок после
Москвы бросалось в глаза. Этот город бывал процветающим и бывал
депрессивным, теперь это был омертвелый город. К концу девяностых в
Москве почти исчезли, а во Львове неожиданно появились мертвецки
пьяные, валяющиеся прямо на городских тротуарах. Умирание города как живого
организма лучше других описал Булгаков, врач и морфинист, - заодно с
гримасами "незалежности" на фоне гражданской смуты.
Тысячелетний Киев тогда на пятнадцать лет оказался задвинут на
периферию пролетарским и конструктивистским Харьковом.
Оскудела арена городской жизни даже по сравнению с сереньким и
кумачовым советским периодом, оттого что однообразие противно природе города
и губительно для него. С исчезновением кровожадного имперского идола
утратила силу и санкция оправдания собственного ничтожества. Замерли
огромные заводы, работавшие на войну и космос, перестали расти спальные
районы, пришли в запустение старинные парки и городские кинотеатры, стадионы
превратились в барахолки. Кучи разобранной брусчатки и вынутые из мостовой,
как жилы, трамвайные рельсы на обочинах. Выгоревшие дома на центральной
площади, ренессансные палаццо с зияющими окнами и стенами, подпертыми
балками от обрушения. Лужицы жизни плескались теперь только в уютных
семейных ресторанчиках, крошечных офисах, редакциях и частных учебных