"Екатерина Кинн, Наталия Некрасова. Самое тихое время города " - читать интересную книгу автора

рекой и приземлиться даже не в Замоскворечье, а в каком-то
иномирном-иномерном Заречье. А если эту перспективу еще умно использовать...
Вот над этой самой многомерной перспективой Андрей и бился. Чтобы не сидеть
впустую, он прихватил с собой пару небольших этюдов и пачку графики,
разложил на скамейке на манер выставки - подходи, смотри, покупай. Иногда
брали. Он никогда не рисовал в стиле "Москва златоглавая" или "а-ля рюсс".
Андрей любил, чтобы в картине или городском пейзаже была тайна,
недосказанность, нездешность. Однажды он прочитал в каком-то журнале об
архитекторе, который развлекается тем, что делает эскизы Москвы, какой она
была бы, если бы тот дом не снесли, этот особняк не порушили, это чудище
бетонное не воткнули. Идея понравилась, с тех пор некоторые свои осенние
зарисовки Андрей стал именно в таком стиле и выполнять. Тем более что
последнее время Москва, знакомая и привычная ему Москва, исчезала с
устрашающей скоростью. Даже если дома вроде и не сносили, втыкая на их место
уродливые новоделы, их потрошили, набивали чем-то чужим, и стояли пустые
оболочки, и сквозь их темные стекла смотрело что-то чужое... Как будто
войдешь в этот дом - а выйдешь уже совсем в другой Москве, совсем чужой и
страшной.
Но иногда случалось и маленькое чудо. Недавно оказавшись по делам в
Гнесинке и продвигаясь потом к Новому Арбату, он вдруг замер перед
двухсотлетним ясенем. Память подсказывала, что тут должен быть какой-то
бетонный дом. Дома не было. Было пространство - манящее, затягивающее в
незнакомую, иную Москву - живую и желанную.
Андрей ночь не спал, рисуя этот ясень и солнечное сияние улиц иной
Москвы за ним.
Парня, который уже довольно давно стоял и рассматривал разложенные
этюды, он заметил не сразу. Поймав взгляд Андрея, тот чуть заметно улыбнулся
и спросил:
- Сколько стоит вот эта картина?
Неделю назад Андрей написал маслом на холсте двадцать на сорок кленовый
лист на земле. Получилось странно - вроде и хорошо, но бесполезно. Во всех
подробностях прописанный желтый лист с багряными прожилками и пятнышками, по
краям обожженный пурпуром, жухлая трава и проглядывающий источенный до
паутины силуэт прошлогоднего истлевшего листа.
В голову ударила кровь, сердце екнуло, и он невольно поднес руку к
груди. На листке четко виднелся теневой профиль La Belle Dame с разящим без
промаха копьем. Она пришла. Она где-то за плечом. Он затравленно обернулся,
но парень чуть переместился, его тень накрыла рисунок - и силуэт Охотницы
исчез.
- Я забираю ее, - высоким мелодичным голосом с непонятной жесткой
решительностью произнес парень и полез за деньгами во внутренний карман
куртки.
Андрей, вырванный из оцепенения его словами, уставился на него. Может,
это все осеннее наваждение, но парень был НЕ ОТСЮДА. Невысокий, довольно
хрупкий, черноволосый. Движения у него были точные, грациозные и удивительно
уместные, ничего лишнего. Лицо - более чем примечательное. В студенческие
времена Андрей подрабатывал, рисуя мгновенные портреты, и насмотрелся на
всяких. Так вот сейчас он не взялся бы определить, кто этот парень по
национальности. Брови четкие, прямые, чуть приподнятые к вискам, глаза тоже
какие-то раскосые, но не миндалевидные, как бывает у жителей Южной Европы.