"Глен Хиршберг. Дети Снеговика" - читать интересную книгу автора

тому, в чем мы оба видели особый шик, отличающий студентов художественной
школы.
По ночам, "закилевав" от кофе, экстази[7] и выбросов мозговой энергии,
он вдруг пулей срывался с постели и, сунув холст под мышку, проносился мимо
растянувшихся на полу обитателей холла с торчащими изо рта гвоздичными
сигаретами
Мы с Пусьмусем подружились еще на первом курсе, в первый же день
занятий. Я уступил ему верхнюю койку, чтобы он не стукался головой, когда
просыпался среди ночи с зажатыми в кулаке кистями. Думаю, мы с ним
оставались друзьями, потому что его убежденность в своем неминуемом крахе
как художника причиняла ему боль - физическую - и доводила чуть ли не до
паралича, тогда как постоянное подтверждение все более очевидного отсутствия
у меня творческой фантазии приносило глубокое облегчение и, вполне возможно,
стало причиной, побудившей меня всерьез заняться искусством. Я умудрился так
отдалиться от "Битв умов" и "Брейн-рингов", что дальше было просто некуда.
Так мы и продолжали вместе жить, вместе питаться и вместе переживать
неудачи - каждый свои. Пусьмусь рисовал, баловался наркотиками,
аккумулировал акколады[9] факультетской профессуры. Я же удобно пристроился
в его кильватере, оставаясь незамеченным. А когда Пусьмусь не рисовал, мы с
ним ездили на бега.
В ту зиму погода на Манхэттене весь январь стояла фантастически теплая,
притом что вся страна отчаянно боролась со снегом. Мы с друзьями-телеманами,
"подсевшими" на погодный канал, часами торчали в телесалоне и, уткнувшись в
экран, с гипнотической завороженностью следили за изменениями рисунка
метеокарты. Границы штата расплывались и исчезали. Горы по самые плечи
утопали в рельефном ландшафте. Казалось, все населенные пункты, кроме
Манхэттена, были стерты с лица земли.
Как-то утром, когда я в полном одиночестве сидел в телесалоне, из
прачечной вынырнул Пусьмусь. Пальцы скрючены, волосы цвета хорошего фингала,
как будто он только что выкупался в одной из своих картин.
- Мэть-тьи, - пропел он с более четкими восточными модуляциями, чем
обычно. - "Акведук"![10]
Я скосил заспанные глаза на его волосы и снова уставился на экран.
- Не получится. Его пожрал снег, - изрек я, кивнув на метеокарту.
- Сегодня ты тоже ставишь, - твердо сказал он и зашагал по коридору,
прихрамывая то на одну ногу, то на другую: слишком уж быстро каблуки несли
его в будущее.
На выезде из Манхэттена вагон как-то сразу опустел. Единственными
нашими попутчиками были студенты, закутанные в протравленные городом лыжные
куртки и шарфы, какой-то пожилой мужик в помятой шляпе, который пел
восточноевропейские народные песни, и чернокожая матрона с детьми,
кидавшимися к окну, всякий раз как поезд выныривал из туннеля. Снег то
вздымался над одинокими зданиями и заваленными булыжником пустырями, то
снова опускался - как мебельные чехлы от сквозняка в покинутом доме. Я
смотрел на детей и уносился лет на десять назад, к дренажной канаве в
глубине нашего двора, где мы лежали в сугробе голова-с-головой-к-голове: я,
Спенсер Франклин и Тереза Дорети, - изображая восстающих из могилы
мертвецов. Как раз тогда в канавах обнаружили несколько жертв Снеговика, их
тела были еще достаточно теплыми, чтобы спасатели-парамедики попытались
вернуть их к жизни.