"Глен Хиршберг. Дети Снеговика" - читать интересную книгу автора

К тому моменту, как мы доехали до "Акведука", я уже вспоминал о руках и
начал рассказывать о них Пусьмусю, выйдя из поезда, который так быстро исчез
с платформы, словно его всосало в безвоздушное пространство.
- В Детройте, - сказал я в спину Пусьмусю, чувствуя в животе неприятную
тяжесть, - по дороге из школы я...
Он вдруг замер и привалился к бортику лестницы, уперев ладони в колени.
- Что с тобой, Пусьмусь? - спросил я.
- Мутит. - Я понял, что он говорит о своем творчестве и на данный
момент израсходовал почти весь яд, который мог впрыснуть в это слово.
- Меня еще больше.
- Сегодня ты тоже ставишь.
Он повторил это уже дважды. Сегодня ему было просто необходимо вместе с
кем-нибудь выиграть - или проиграть. В любом случае он не оставил мне
выбора. Если бы я отказался, он не стал бы переводить мне разговоры своих
соплеменниц.
- Они сегодня придут? - спросил я.
Пусьмусь пожал плечами, поморщился и зашагал дальше. Мы заплатили свои
пять баксов, прошли через турникет и оказались в помещении клуба, где, как и
во всех общественных зданиях, примыкающих к подземке, стоял характерный
запах наэлектризованной мочи. Я шел за ним, встряхивая зудящие руки и
высматривая китаянок.
Сейчас я уже не помню, собирались ли они на "Акведуке" регулярно или
только по особым дням. Помню только, что всякий раз, когда в ту зиму
Пусьмусь брал меня с собой на ипподром, мы прямо с лестницы окунались в
крикливую толпу черноволосых азиаток с бюллетенями в руках; все они хрумкали
каштаны, переглядывались, переругивались и, по виду, обменивались угрозами
на своем мандаринском наречии, птичьим гомоном оглашавшем стены клуба.
В тот день китаянок было не так много, может, десять из двадцати пяти
посетителей, склонившихся над газетами и пивом в ожидании открытия ставочных
кабинок. Одна из десяти, в тренче нараспашку поверх домашнего халатика,
кивнула Пусьмусю.
- О боже, Пусьмусь, - сказал я ему, - посмотри, что на улице.
- Что? - Он повернулся к окну и выпучил глаза, как в тот раз, когда
ходил кругами у Ротко в Музее современного искусства.[11] - Ого!
Не было видно ни трека, ни передвижного барьера на старте, ни вышки.
Ипподром заволокли миазмы - не снег, не туман, а серовато-белые испарения.
Местами проступали отдельные очертания и прожилки цвета: лошадиный круп,
лиловая рубашка, неидентифицируемый синий пузырик. Словно смотришь на землю
сквозь луну. Спокойно и неумолимо в сознание вползали бесплотные руки. Я
видел окна, соседские дома на окраине Детройта, Терезу Дорети, сидящую в
снегу, испуская стоны оживающей мумии.
- Руки, - сказал я, и Пусьмусь наконец повернулся ко мне.
Я всматривался в белизну, накрывающую мир. - Стали пропадать дети.
Много детей. Родителей протестировали, и те, кто прошел тест, должны были
наклеить на свои окна изображение руки. На школьных собраниях нас
предупреждали, что если кто-нибудь подойдет к нам по дороге домой, мы должны
бежать к ближайшему дому с такой рукой на окне.
Я никогда не видел, чтобы он смотрел на меня так внимательно.
- И что?
- Мы называли его Снеговиком, - пробормотал я, понимая, что несу