"Глен Хиршберг. Дети Снеговика" - читать интересную книгу автора

вылезают из тех мест, где я их похоронил, и сквозь два последних десятилетия
тянутся ко мне с мольбой.


1985

К предпоследнему курсу художественной школы Парсонса я прочно
обосновался в хвосте нашей группы, заслужив репутацию средненького
иллюстратора с редкими проблесками фантазии и полным отсутствием таланта. В
октябре по предложению одного сердобольного препода я сделал свой первый
плановый проект: семь обычных жилых блоксекций с бассейнами и высокими
глухими заборами; правда, во всех этих глухих заборах были предусмотрены
потайные дверцы, приводимые в действие трамплинами, которые либо взлетали
вверх, либо отъезжали в сторону, либо отскакивали в кусты. Владельцам
предоставлялось украшать и маскировать эти ворота по своему вкусу. Идея, как
я написал в представлении проекта, состояла в реорганизации жизненного
пространства путем разблокировки его артерий, чтобы дети - младая кровь
каждого квартала - могли свободно по ним циркулировать.
За эту работу я получил свое первое "хорошо". Эта оценка была для меня
настоящим подарком, потому что в целом проект выглядел весьма банальным,
даже заборы без затей. Но члены оценочной комиссии и вся наша профессура
вздохнули с облегчением. Они наконец нашли для меня занятие, которое могли
порекомендовать мне с чистой академической совестью, полагая, вероятно, что
мой переход к такому утилитарному - в противовес пламенно творческому -
направлению ослабит мою дружбу с Пусьмусем Ли.
Как-то раз, и надо сказать единственный, мы с Пусьмусем ездили к его
матери в Мартинсвилл, штат Нью-Джерси. В ее доме на каждом углу двускатной
планчатой крыши висело по огромной стеклянной кормушке для птиц, так что
карнизы всегда были сплошь усеяны воробьями. Родители Пусьмуся - отец
географ, мать художница - в начале семидесятых приехали сюда из Китая в
рамках программы культурного обмена в Ратгерсе.[6] Мать осталась в Америке с
маленьким Пусьмусем на руках. Я так и не понял, нелегалка она или
эмигрантка, а когда спросил об этом Пусьмуся, выяснилось, что он даже не
знает, в чем разница. И еще я не понял, откуда у нее деньги, но их явно было
много. Она ходила в цветастых жакетиках, черных юбках и черных колготках.
Меня она в упор не замечала и что-то беспрестанно лопотала сыну по-китайски,
следуя за ним из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице. Пусьмусь же
отвечал ей редко и из-за ее плеча вел со мной беседу по-английски. Время от
времени, когда мы занимались каким-нибудь делом, он бросал на нее строгий
взгляд, и она на пару секунд умолкала. Пусьмусь хоть изредка смеялся, она
же - никогда.
Несмотря на его манеру одеваться - черные кожаные пиджаки урожая, или,
как сейчас говорят, "винтажа" семидесятых, с гигантскими пуговицами и
болтающимися сзади ремнями, штаны в облипку, лакированные башмаки с
огромными каблуками, на которых он ковылял, наклонившись вперед, словно был
насажен на вилку, - прозвище "Пусьмусь" не имело никакого отношения к его
внешнему виду. А возникло оно из-за вербального тика. О чем бы его ни
спрашивали, он практически на каждый вопрос вместо "потому что" отвечал
неизменным "посемусси". То ли по детской привычке, то ли просто у него был
такой прикол, не знаю. Но мне всегда казалось, что это вполне соответствует