"Глен Хиршберг. Дети Снеговика" - читать интересную книгу автора

околесицу. Но почувствовал, как это имя обожгло мне язык.
- Пора делать ставки, - сказал Пусьмусь. Он явно злился, хотя и
непонятно на что, но я все равно не мог полностью переключиться на него. -
Ты тоже ставишь. Потом едем домой.
Я не пошелохнулся; перед глазами у меня стояли руки, зависшие в стекле,
словно отпечатки ладоней, оставленные детьми-призраками.
Спустя девяносто минут Пусьмусь потащил меня к ставочной кабинке
получить выигрыш. Я предоставил ему вести дела, а сам стоял рядом,
погруженный в свои мысли. Он вручил мне одиннадцать долларов. Я разглядывал
женщину в домашнем халатике, которая стояла за нами, протягивая свой
бюллетень. На полях у него, да и не только на полях, мельтешили иероглифы.
Похожие на муравьев, они словно семенили на своих кривых ножках, растаскивая
буковки английского шрифта.
- Твой друг что - дьявол? - спросила эта женщина, когда Пусьмусь
обернулся.
Ее вопрос меня испугал. Я не мог взять в толк, что она имеет в виду.
Тем более что обращалась она вроде бы не к Пусьмусю и даже не ко мне, хотя я
смотрел на нее в упор.
- Я отвезу тебя домой, - сказал Пусьмусь. Он еще на лестнице понял, что
со мной происходит. И похоже, раньше, чем я сам.
В метро я пытался заговорить с ним о бегах, о его новых картинах, о чем
угодно, лишь бы отвлечься, но он только закрыл глаза и сложил руки на своей
кожаной груди, полностью меня игнорируя. В конце концов я сдался и остаток
пути проехал, вглядываясь в снег, марлей налипший на окна, и вздрагивая от
скрежета колес.
Пусьмусь оставил меня в нашей комнате. Спустя три часа я закончил все
три рисунка.
Это были чистые листы обычной машинописной бумаги, белые, как снег в
окне "Акведука". Наверху я разбрызгал чернильные кляксы в виде слов. Внизу
проставил даты. Не текущие числа и совсем не связанные со Снеговиком. Даже
не знаю, откуда они взялись: 12.10.57, 23.7.68, 31.12.91. На первом листе,
на зияющем между кляксами и датами белом пространстве я нарисовал брови над
миндалевидным глазом; на втором - шею с галстуком, но без туловища; на
третьем, в стороне от центра - "плавающую" детскую ладошку, а точнее - ее
очертания. Потом разжился у Пусьмуся куском холста и прикрепил к нему
рисунки в ряд, а сверху самой густой черной краской, какую мне удалось
найти, написал слово "РАЗЫСКИВАЮТСЯ".
Через полтора месяца, когда мне присудили Весеннюю премию, Пусьмусь
переехал. Он сказал, что не хочет меня стеснять. Питаться со мной он тоже
перестал, хотя продолжал заходить по крайней мере раз в неделю и вытаскивать
меня на трек поглазеть на лошадей и послушать трескотню китаянок.
Однажды, когда Пусьмусь загнал себя наркотиками в такой глубокий
ступор, что его не могли вернуть к жизни ни свет, ни цвет, он показал мне
письмо, в котором выступил с предложением выдвинуть мои рисунки
"Разыскиваются" на премию. Он сказал, что они вырывают слова из языка. Он
сказал, что от них обугливаются части тела.
Он сказал, что они внушают ужас.


1976