"Глен Хиршберг. Дети Снеговика" - читать интересную книгу автора

Может, это началось на дне рождения у Терезы, когда я попросил ее
отказаться от "Битвы умов", а может, позднее, в ту весну, когда я стал
одновременно записываться и на горячие завтраки, и на домашние, успешно
саботируя расчеты с кафетерием за питание. Но к школьному спортивному
празднику - Дню красно-серых - 11 июня 1976 года мое полуосознанное
превращение в этакого маленького возмутителя спокойствия началось всерьез -
за три месяца до моего знакомства со Спенсером Франклином.
До этого я не совершил ничего сенсационного. Конечно, я подкладывал
Гаррету Серпайену кусочки картона в его бутерброды с кугелем[12] и бананами,
но тогда все подкладывали картон в бутерброды Гаррета. Один раз я подгадил
Джейми Керфлэку, склеив листы в его тетради по математике, правда, обнаружил
он это лишь месяца полтора спустя. А обнаружив, только прыснул со смеху и
пихнул кулаком в плечо ближайшего из своих прихвостней.
Это не меня, а Терезу Дорети на две недели отстранили от участия в
"Брейн-ринге" за разговоры. Тогда я еще набирал положенные очки в тестах и
викторинах, опережая ее в доброй трети случаев. Как-то раз, на последних
соревнованиях в учебном году, я обставил Джейми Керфлэка в "квадраты",[13] и
мистер Ланг, который прозвал меня Матильдой за то, что я не умел
подтягиваться, даже похлопал меня по спине. В моем годовом табеле,
отправленном на дом за неделю до Дня красно-серых, миссис Ван-Эллис
написала, что этот год был для меня "годом значительного роста" и теперь я
"могу все". Кроме того, она написала кое-что еще, и моя мать зачитала это за
ужином в присутствии отца и Брента. А написала она, что у меня "наконец
появилось чувство защищенности".
Последнее замечание послужило документальным подтверждением того, о чем
я уже начинал подозревать: ощущение собственной ничтожности и чувство
одиночества не обязательно проходят с возрастом - просто ты учишься их
скрывать.
За завтраком в День красно-серых я сообщил родителям, что для одного из
школьных состязаний мне нужна тачка. Они даже не оторвали глаз от тарелок. В
гараже я загрузил в тачку наручники из детского полицейского комплекта моего
младшего брата, белую блузу художника, которую родители подарили мне на день
рождения вместе с этюдником, дощечки с надписями, над которыми я прокорпел
чуть не всю ночь, и выкатил ее в мичиганское лето.
Свет в тот день имел окрас цемента, жара и влажность были до того
невыносимы, что цикады и те стали заикаться, а потом и вовсе умолкли. Тишину
нарушал только один звук - жужжание вентиляторов. Кошки пластами лежали на
асфальте в тени машин; время от времени они лениво перетекали с места на
место, спасаясь от тепла собственных тел. Когда я переехал через дренажную
канаву в конце нашей подъездной аллеи, в руку мне впился комар, первый за
утро. Я защипнул кожу вокруг него и стал давить до тех пор, пока он не
раздулся и не лопнул как крошечный мыльный пузырь.
Не помню, чтобы по пути я обдумывал свой план - к тому времени все
сложилось как-то само собой, - но, вероятно, я был слишком на нем
сосредоточен, потому что бодро прошествовал мимо Барбары Фокс, стоявшей на
своем газоне. Когда до меня дошло, что это она, я круто развернулся. Барбара
улыбалась, раскинув руки. И я бросился в объятия этих рук, покрытых
изумительным бронзовым загаром.
- Мэтти, осторожно... - заговорила она, но я уже ткнулся в нее, и она