"Петер Хендке. Короткое письмо к долгому прощанию" - читать интересную книгу автора

на улице. Однако, заговорив с ней, я осмелился лишь на банальный вопрос, не
хочет ли она со мной чего-нибудь выпить.
- Почему бы и нет, - ответила она, но я уже все безнадежно испортил.
Только что нас неодолимо влекло друг к другу, а теперь мы просто шли рядом,
и румянец остывающего возбуждения догорал на наших щеках. Мы даже не
ускорили шаг - быстрое движение создает иллюзию целеустремленности,
возможно, оно возбудило бы нас сильнее прежнего к сразу толкнуло бы в первый
попавшийся подъезд. Мы же чинно шли рядом, даже чуть медленнее, чем раньше,
и все надо было начинать заново. Я попытался до нее дотронуться; но она
сделала вид, будто прикосновение случайно. Мы заглянули в кафе, оказалось,
это обыкновенная закусочная с самообслуживанием. Я хотел было уйти, но
девушка уже встала в очередь. Пришлось и мне взять поднос, я положил на него
сандвич. Мы сели за столик, я принялся за сандвич, она пила кофе с молоком.
Немного погодя девушка спросила, как меня зовут, и я, сам не знаю почему,
назвался Вильгельмом. От этой непроизвольной лжи мне сразу сделалось легче,
и я предложил девушке попробовать моего сандвича. Она рукой отломила
кусочек. Потом, сославшись на головную боль, встала, махнула мне на прощание
и скрылась.
Я купил себе пива и снова сел за столик. Через узкую дверь, завешенную
к тому же портьерой, я смотрел на улицу. Просвет между дверью и портьерой
был так мал, что все происходившее на улице воспринималось в нем с особой
отчетливостью; казалось, люди движутся медленно, словно напоказ, будто не
просто идут мимо двери, а специально прогуливаются перед ней туда и обратно.
Никогда еще не видел я столь прекрасных и столь вызывающих женских грудей.
Смотреть на женщин было почти больно, и все же я радовался бескорыстию своих
чувств, мною владело только одно желание - созерцать, как они самодовольно
прохаживаются на фоне рекламных щитов. Одна почти остановилась в дверях, она
что-то высматривала в кафе. "А что, если подойти к ней и
заговорить?" -подумал я и по-настоящему испугался вожделения, которое обдало
меня при этой мысли, но в следующую секунду я уже сказал себе: "Ну и чем бы
ты с ней занялся? Только людей смешить". И снова сник. Я не мог даже
вообразить себе ласки с женщиной; при одной мысли, что придется протянуть
руку, на меня накатывала тоска и убийственная, опустошительная усталость.
На соседнем столике кто-то забыл газету. Я взял ее и начал читать. Я
читал о том, что случилось и еще может случиться, читал страницу за
страницей, испытывая все большее умиротворение и удовольствие. В поезде,
следовавшем на Лонг-Айленд, родился ребенок; служащий бензоколонки на руках
идет из Монтгомери (штат Алабама) к Атлантическому побережью, в Саванну
(штат Джор-
джия). В пустыне Невада зацвели кактусы. Во мне возникала невольная
симпатия ко всему, о чем я читал, возникала только благодаря тому, что это
описано; меня тянуло к любому из упомянутых мест, всякий, о ком говорилось,
оказывался мне по душе, и даже сообщение о судье, который велел
просто-напросто привязать к стулу не в меру разбушевавшегося обвиняемого,
хотя и не встретило во мне понимания, вызвало все же чувство жутковатого
довольства. О ком бы я ни читал, в каждом я сразу находил нечто родное. Я
прочел целую колонку об уклоняющихся от воинской повинности; какая-то
женщина писала, что, если бы у нее были такие дети, она бы не знала, куда
деваться от стыда, и, глядя на ее фото, я внезапно почувствовал, что не могу
не разделить ее негодования; и когда я читал показания офицера,