"Анатолий Юмабаевич Генатулин. Вот кончится война " - читать интересную книгу автораармию попал сразу же из деревни, но тараторил бойко. Я слышал, как он
ответил Шалаеву, когда тот спросил: "Музафарчик, куда дел мой фонарик?" (у многих были трофейные карманные фонарики, зажигалки). "На карман поставил", - бойко ответил Музафаров. Вместо "он" он говорил "она", вместо "один" - "одна". К примеру, в строю в две шеренги он оказался замыкающим один; рассчитывая по порядку номеров, он должен сказать "Тринадцатый, один!", а он прокричал: "Тринадцать, одна!". Ребята незло засмеялись: Кто-то сказал: "Музафаров, ты что, баба? Говоришь "одна". "Мне, татарину, и "одна" сойдет, - ответил Музафаров. - Татарином родился, татарином помру". Поначалу я недоумевал, почему щуплый и малограмотный Музафаров ходит в первых номерах, носит "Дегтярева", стреляет из него в бою, а здоровый, бойкий Шалаев - второй номер, носит сумку с пулеметными дисками? Потом стал замечать, что к Музафарову во взводе относятся с уважением, да не зря же у него на груди орден Славы и медаль "За отвагу". Мы с Музафаровым могли бы разговаривать на родных языках, понимая друг друга без труда. Но он никакого желания сблизиться со мной не выказывал, интереса не проявлял, сам первый не заговорил со мной по-татарски, вернее, вообще не разговаривал. Второй номер Музафарова Сашка Шалаев, крутоплечий, широкогрудый, с черной чуприной из-под лихо надетой ушанки, с лицом смуглым, чернобровым, кавказским, с первого взгляда казался парнем красивым. Но его пригожее молодое лицо искажали темные, часто угрюмые, злые, а иногда, по настроению, насмешливо колючие глаза и презрительные губы. Он был ехидой, ругателем и, видно, ничего и никого не боялся. Ко мне, и вообще к нам, молодым, своим ровесникам, он относился несколько свысока и важничал. Может, предметом его я не знал, да и не очень интересовался. Если наградили, значит, заслужил. Очень заметен был еще один человек, Голубицкий. Ростом он был около двух метров, так что кургузая шинелишка была ему выше колен. Как этот носатый человек с черными умными и печальными глазами попал в кавалерию, к лошадям, к трудной службе крестьянских парней, было непонятно. Тем более, по его словам, до войны в Одессе он работал директором магазина. По грамотности, по складной речи ему бы подвизаться в штабе писарем или еще каким-нибудь "придурком", а он тут, среди "копытников". Да "копытник"-то он хреновый: на каждом марше своему коню набивает спину, потому как не умеет ездить верхом, не умеет облегчаться. На привалах помкомвзвода заставляет его искать глину и, залив мочой, прикладывать на набитое место. Прозвище у Голубицкого - Одесса. Так прозвал его Шалаев. Правда, кроме Шалаева, никто во взводе не кликал его Одессой. Да вообще мы, молодняк, относились к Голубицкому уважительно - одессит, бывший директор магазина, да старше нас вдвое - под сорок. А вот коноводам, старикам Решитилову и Федосееву, подперло уже под пятьдесят. Решитилов, рыжеватый мужик с серыми, тихими и всепонимающими глазами, был на гражданке председателем колхоза. Человек он был спокойный, немногословный. А другой старик, Федосеев, с лицом смугло-татарским, добродушным, ничего военного не имел во внешности, кроме смятых погон, а ватник, валенки, когда мороз, и видавшую виды ушанку он мог носить и на гражданке. Он любил иногда поворчать на нас, но ни крика злобного, ни сварливых попреков я ни разу не слышал от него, хотя мы, новоиспеченные кавалеристы, не очень-то бережно относились к лошадям и амуниции. Может, |
|
|