"Джеймс Фрэзер "Фольклор в ветхом завете"" - читать интересную книгу автора

обычной суровостью, не оживает так душой, доходя чуть ли не до сердечной
теплоты, как в те моменты, когда он начинает распространяться о любезных его
сердцу контрактах и нотариальных сделках.
Шедевром его исторического стиля признается рассказ о торговых
переговорах овдовевшего Авраама с "сынами Хета", У которых Авраам купил
фамильный склеп для погребения умершей жены. Печальное обстоятельство,
послужившее причиной сделки, не повлияло нисколько на тон рассказа, и в
нарисованной автором картине черты недюжинного художника соединяются с
скрупулезностью опытного нотариуса. Несмотря на тысячелетия, отделяющие нас
от описываемого события, вся сцена оживает перед нами в том же самом виде, в
каком подобные сцены происходили в свое время на глазах автора; такие же
сцены, пожалуй, и сейчас еще происходят на Востоке, когда два почтенных
арабских шейха с большим искусством вступают в торг, строго соблюдая при
этом все условности этикета восточной дипломатии. Правда, такие картины у
автора Жреческого кодекса попадаются редко. Ландшафты он едва пытается
изобразить, а портреты его - это мазня, лишенная всякой индивидуальности,
жизни и красок. Моисей, которым он так много занимается, превращается у него
из великого вождя чуть ли не в безжизненный манекен, в человека, занятого
преимущественно вопросами церковного благолепия и жреческих уборов.
Совсем другие картины патриархального быта оставил нам автор Яхвиста.
По чистоте линий, по легкости и изяществу кисти, теплоте красок они являются
непревзойденными, быть может, единственными во всей литературе. Тончайшие
эффекты произведены несколькими мазками, потому что каждый из них сделан
мастером, который инстинктивно угадал, что именно просится в картину, а что
надо отбросить. Так, отдавая все свое внимание человеческим фигурам,
выдвинутым на передний план и выступающим из рамы во всей их живой
правдивости и осязательности, он в то же самое время двумя-тремя еле
заметными мазками обозначает на заднем плане ландшафт, и в результате перед
нами стройная композиция, неизгладимо врезывающаяся в нашу память. Например,
сцена Иакова и Рахили у колодца с расположенным вокруг стадом овец в жаркий
полдень передана словами автора не менее живо, чем красками Рафаэля.
С изяществом и красочностью в изображении человеческой жизни автор
соединяет очаровательную наивность и античную простоту в описании божества.
Он возвращает нас назад к стародавним временам, когда между человеком и
богом еще не зияла такая глубокая пропасть. Мы читаем здесь о том, как бог,
подобно ребенку, который делает себе куклу из земли, вылепил первого
человека из глины; как он прогуливался по саду, наслаждаясь вечерней
прохладой, и подозвал к себе сконфуженных Адама и Еву, спрятавшихся за
деревьями; как он сделал им одежду из звериных шкур вместо слишком легкого и
прозрачного покрова из фиговых листьев; как запер дверь за Ноем, вошедшим в
ковчег; как он вдыхал аромат сжигаемой жертвы; как он спустился на землю,
чтобы посмотреть вавилонскую башню, очевидно, потому, что с небесной высоты
ее нельзя было различить; как он беседовал с Авраамом на пороге его шатра в
дневную жару, под тенью шелестящих дубов. Словом, все произведение этого
восхитительного автора дышит поэзией, свежестью и благоуханием первобытных
времен, которые придают ему какую-то необыкновенную и неувядаемую прелесть.
Две отдельные составные части - Яхвист и Жреческий кодекс, образовавшие
вместе рассказ о великом потопе в книге Бытие, отличаются друг от друга как
по форме, так и по своему содержанию. Из формальных отличительных признаков,
состоящих в различном выборе слов того и другого источника, самым важным