"Фридрих Дюрренматт. Судья и палач [D]" - читать интересную книгу автора

жизнь обоих достигла конца, и его взгляд еще раз проник сквозь годы, его
мысль еще раз проделала путь по таинственным ходам лабиринта,
представлявшего собой жизнь их обоих. Теперь между ними не осталось
ничего, кроме беспредельности смерти, судьи, приговором которого было
молчание. Берлах все еще стоял, склонившись, и бледный свет камеры падал
на его лицо и руки, играл и на покойнике, одинаковый для обоих, созданный
для обоих, примиряя обоих. Молчание смерти опустилось на него, проникло
внутрь, но не дало ему успокоения, как тому, другому. Мертвые всегда
правы. Берлах медленно покрыл лицо Гастмана. Последний раз он видел его:
отныне его враг принадлежал могиле. Одна только мысль владела им долгие
годы: уничтожить того, кто теперь лежал у его ног в голом сером помещении,
покрытый осыпающейся штукатуркой, словно легким, редким снегом; и теперь
старику не оставалось ничего другого, кроме как устало накрыть труп,
смиренно просить о забвении, единственной милости, могущей смягчить
сердце, изглоданное неистовым огнем.
В тот же день, ровно в восемь, Чанц вошел в дом старика в Альтенберге,
срочно вызванный им к этому часу. К его удивлению, дверь отворила молодая
служанка в белом переднике, а когда он вошел в коридор, из кухни доносился
шум кипящей воды, приготовления пищи, звон посуды. Служанка сняла с него
пальто. Левая его рука была на перевязи; тем не менее он приехал в машине.
Девушка открыла перед ним дверь в столовую, и Чанц замер на пороге: стол
был торжественно накрыт на две персоны. В подсвечнике горели свечи, в
конце стола сидел Берлах в кресле, освещенный неярким красным светом,
являя собой картину непоколебимого спокойствия.
- Садись, Чанц, - сказал старик своему гостю и указал на второе кресло,
придвинутое к столу. Чанц сел, оглушенный.
- Я не знал, что приглашен на ужин, - произнес он наконец.
- Мы должны отпраздновать твою победу, - ответил спокойно старик и
немного отодвинул подсвечник в сторону, так что они могли без помех
смотреть друг другу в лицо. Потом он хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, и
статная полная женщина внесла поднос, до краев уставленный сардинами,
раками, салатами, огурцами, помидорами, горошком, майонезом и яйцами,
холодной закуской, курятиной и лососиной. Старик положил себе всего. Чанц,
который видел, какие огромные порции накладывал себе этот человек с
больным желудком, от изумления положил себе лишь немного картофельного
салата.
- Что мы будем пить? - спросил Берлах. - Ли-герцского вина?
- Хорошо, лигерцского, - ответил Чанц как во сне..Служанка налила вина,
Берлах начал есть, взял себе хлеба, проглотил лососину, сардины, красное
мясо раков, закуску, салаты, майонез, холодное жаркое, ударил в ладоши,
потребовал еще.
Чанц, остолбенев, все еще не управился со своим картофельным салатом.
Берлах велел наполнить свой стакан в третий раз.
- А теперь паштеты и красное нойенбургское вино, - распорядился он. Им
сменили тарелки, Берлах велел положить себе три паштета, начиненные
гусиной печенкой, свининой и трюфелями.
- Но вы же больны, комиссар, - произнес он, наконец, робко.
- Не сегодня, Чанц, не сегодня. Я праздную, потому что, наконец, уличил
убийцу Шмида!
Он выпил второй стакан красного вина и принялся за третий паштет, без