"Оноре де Бальзак. Дом кошки, играющей в мяч" - читать интересную книгу автора

Августина, по игре случая, была наделена достаточно возвышенной душою, чтобы
чувствовать пустоту такого существования. Порой она вскидывала свои голубые
глаза, как бы вопрошая глубины мрачной лестницы и сырых складов. Внимая
монастырскому молчанию, она, казалось, слышала издалека смутные отголоски
той исполненной страстей жизни, которая ставит чувство выше всего
материального. В эти минуты ее лицо окрашивалось румянцем, руки роняли белый
муслин на отполированный дубовый прилавок, - и тотчас же мать окликала ее
голосом, который даже в минуты ласки неизменно оставался резким:
- Августина, о чем это вы задумались, мой ангелочек?
Быть может, "Ипполит, граф Дуглас"
С этого дня, с отчаянием думая об увядании старшей дочери, старый
торговец вспомнил, что, когда он собирался жениться на девице Шеврель, он и
его невеста были почти в таком же положении, в каком находились теперь Жозеф
Леба и Виргиния. Как бы хорошо было выдать дочь замуж и уплатить священный
долг, передав сироте имущество, которое он некогда получил от своего
предшественника при таких же обстоятельствах. А Жозеф Леба, - ему уже
исполнилось тридцать три года, - думал о том препятствии, которое создавала
разница в пятнадцать лет между ним и Августиной. Кроме того, как человек
проницательный, он разгадал замыслы г-на Гильома и, достаточно хорошо зная
его непоколебимые правила, понимал, что младшая дочь ни в коем случае не
будет выдана замуж раньше старшей. И несчастный приказчик, отличавшийся не
только длинными ногами и крепкой грудью, но и благородным сердцем, молча
страдал.
Таково было положение вещей в этой маленькой республике, расположенной
в середине торговой улицы Сен-Дени и тем не менее напоминавшей отделение
монастыря траппистов. Но для того, чтобы отдать полный отчет о внешних
событиях и чувствах, необходимо отойти на несколько месяцев назад от той
сцены, которой началась наша повесть. Однажды в сумерках какой-то молодой
человек, проходя мимо темного магазина "Кошки, играющей в мяч", остановился
на минуту при виде картины, перед которой задержались бы все художники мира.
Лавка, еще не освещенная, составляла черный фон, в глубине которого
виднелась столовая торговца. Висячая лампа разливала тот желтоватый свет,
что придает столько прелести картинам голландской школы. Белая скатерть,
серебро, хрусталь своим блеском оттеняли живой контраст света и тени.
Отец семейства и его жена, лица приказчиков и правильные черты
Августины, а в двух шагах от нее неуклюжая, толстощекая девица составляли
группу весьма любопытную. Эти головы были так своеобразны, так естественно
вырисовывались характеры этих людей, так хорошо угадывались мир, тишина и
скромная жизнь этой семьи, что для художника, привыкшего изображать правду
жизни, казалось почти невозможным передать эту мимолетную сцену. Прохожий
был молодой художник, семь лет тому назад получивший высшую награду по
искусству живописи. Он только что возвратился из Рима. Его душа была
напитана поэзией, глаза насыщены творениями Рафаэля и Микеланджело, и после
долгого пребывания среде слишком нарядной природы, в стране, где искусство
всюду разбросало величественные памятники, он жаждал простоты и
естественности. Правильно или нет, но таково было его личное чувство. Его
сердце, долго отдававшееся бурям итальянских страстей, искало одну из тех
скромных, сосредоточенных в себе девушек, каких, к несчастью, он видел в
Риме только на картинах. От восторга, вызванного в его взволнованной душе
правдивостью зрелища, которое он созерцал, естественно было перейти к