"Оноре де Бальзак. Дом кошки, играющей в мяч" - читать интересную книгу автора

нравственности и честности. Хозяева как бы усыновляли своих учеников.
Хозяйка дома присматривала за бельем молодого человека, чинила, иногда
заменяла новым. Если приказчик заболевал, о нем пеклись с теплой
заботливостью. В случае опасности хозяин не жалел денег и звал самых
известных докторов, - перед родителями молодых людей он отвечал не только за
их нравственность и знания. Если кого-либо из них, уважаемого за его
характер, постигало несчастье, то старые купцы умели оценить способности,
которые они же развили в нем, и, не колеблясь, доверяли счастье своей дочери
тому, кому они давно уже доверили свое имущество. Гильом принадлежал к числу
таких старинных людей, и если у него были их смешные стороны, то вместе с
тем были и все их достоинства; таким образом, старший приказчик, Жозеф Леба,
сирота и неимущий, предназначался, по замыслу Гильома, в супруги старшей
дочери, Виргинии. Но Жозеф вовсе не разделял последовательности своего
хозяина, который - предложи ему хоть царство - не согласился бы выдать замуж
вторую дочь раньше первой. Несчастный приказчик чувствовал, что сердцем его
всецело владеет младшая дочь, Августина. Но чтобы объяснить эту развившуюся
втайне страсть, необходимо проникнуть глубже в источники абсолютной власти,
управлявшей домом старого суконщика.
У Гильома было две дочери. Старшая, Виргиния, была точной копией своей
матери. Г-жа Гильом, дочь достопочтенного Шевреля, сидела за конторкой так
прямо, что не раз ей приходилось слышать, как иные шутники держали пари, не
посажена ли она на кол. Вся ее тощая, длинная фигура свидетельствовала о
крайней набожности. Не отличаясь изяществом и приятными манерами, г-жа
Гильом, почти шестидесятилетняя женщина, обычно украшала свою голову
чепчиком всегда одного и того же фасона, с лопастями наподобие вдовьего
чепца. Весь околоток называл ее, как в монастыре, "сестрой привратницей". Ее
речь была немногословна, а движения напоминали отрывистые сигналы
оптического телеграфа. Глаза, светлые, как у кошки, казалось, полны были
гнева на весь мир за то, что она безобразна. Виргиния, воспитанная, как и
младшая сестра, под деспотическим надзором матери, уже достигла двадцати
восьми лет. Молодость сглаживала неприятную топорность черт, которая иногда
придавала ей разительное сходство с матерью, по строгая старушка воспитала в
ней два больших достоинства, все искупавшие: она была кротка и терпелива.
Августина - ей только что исполнилось восемнадцать лет - не походила ни на
мать, ни на отца. Она принадлежала к числу тех девушек, которые настолько
лишены сходства с некрасивыми родителями, что при виде их приходит на ум
благочестивая поговорка: "Дети - дар божий". Августина была маленького
роста, или, вернее, - это лучше обрисует ее, - очаровательной крошкой,
изящной, исполненной невинности. Светский человек мог бы поставить на вид
этому прелестному созданию только ее робкие движения и некоторую неловкость
манер, а иногда излишнюю застенчивость. Ее замкнутое и неподвижное личико
дышало тихой грустью, отличающей всех девушек, слишком слабых, чтобы
решиться на сопротивление материнской воле. Обе сестры, всегда скромно
одетые, могли удовлетворять свое врожденное женское кокетство только
необыкновенной опрятностью, которая была им очень к лицу и гармонировала со
сверкавшими чистотой конторками и полками в лавке, где старый слуга не
оставлял ни пылинки, и со старозаветной простотой всей окружающей
обстановки. Вынужденные по своему образу жизни находить некоторую радость в
прилежном труде, Августина и Виргиния до настоящего времени ничем не
огорчали свою мать, в душе восторгавшуюся прекрасными характерами обеих