"Джулиан Барнс. Как это было" - читать интересную книгу автора

должен был сидеть на полу будки, другой стоял, облокотясь на полку для
телефонной книги. Я просидел на полу до полудня, а после полудня была моя
очередь стоять у полки. Днем мы поели размокших овсяных лепешек, купленных в
деревенском магазине. Целый день мы играли в морской бой, и ни одной живой
душе не понадобилось позвонить по телефону. Кто выиграл, не помню. А к
вечеру распогодилось, и мы пешком вернулись в общежитие. Я стянул с головы
капюшон, у меня волосы оказались сухие, а у Оливера - хоть выжми. Выглянуло
солнце. Оливер держал меня под руку. Он поклонился женщине, вышедшей
покопаться в пали-садничке, и сказал: "Взгляните, мадам, вот идет сухой
монах и мокрый грешник". Она удивилась, а мы пошли дальше, под руку и шаг в
шаг.
Спустя две-три недели после нашего знакомства я привел Джилиан в гости
к Оливеру. Сначала мне пришлось ее немного подготовить, потому что мало
знать меня, чтобы составить представление о моем лучшем друге, Оливер может
произвести на постороннего человека неблагоприятное впечатление. Я объяснил,
что у Оливера есть некоторые странные вкусы и привычки, но если не обращать
на них внимания, то легко доберешься до настоящего Оливера.) Предупредил,
что окна у него могут оказаться зашторены и в квартире будет пахнуть
ароматическими палочками. Но если она постарается держаться так, как будто
не находит в этом ничего необыкновенного, все получится хорошо. Он*
36
так и держалась, как будто не видит ничего такого, и мне показалось,
что Оливеру это скорее не понравилось. По совести говоря, Оливер ведь любит
ошарашить человека. Ему приятно на свои выкрутасы получать отклик.
- Он вовсе оказался не такой чудак, как ты описывал, приятель твой, --
сказала Джилиан, когда мы вышли.
- Ну и хорошо.
Я не стал ей объяснять, что Оливер, вопреки обыкновению, вел себя
удивительным паинькой.
- Он мне понравился. Смешной. И собой довольно недурен. Он что,
красится?
- Никогда не замечал.
- Просто освещение, наверно, такое.
Позже, вечером, когда мы сидели за ужином на свежем воздухе, я, приняв
вторую кружку горького, уж не знаю, что на меня нашло, расхрабрился и сам
задал вопрос:
- А ты красишь губы?
Мы разговаривали совсем о другом, и я брякнул это просто так, ни с того
ни с сего, но у меня было такое чувство, как будто на самом деле мы говорим
об Оливере, и меня обрадовало, что она тоже ответила так, как будто мы не
переставали говорить об Оливере, хотя в промежутке перебрано было много
разных других тем.
- Нет. Разве ты не видишь?
- Я в этих делах плохо разбираюсь.
Перед ней на тарелке лежал недоеденный цыпленок и стоял недопитый
стакан белого вина. А посредине стола горела толстая красная свеча, пламя ее
потрескивало в лужице растопленного воска, рядом со свечой - пластмассовая
голубая фиалка. При свете этой свечи я впервые по-. настоящему вгляделся в
ее лицо. Она... Ну, вы ведь ее видели. Заметили у нее на левой щеке пятнышко
веснушек? Заметили? Ну, все равно. В тот вечер волосы у нее были зачесаны от