"Андрей Белый. Между двух революций (Воспоминания в 3-х кн., Книга 3) " - читать интересную книгу автора

шутками о собственных курах. Карелина впоследствии пленялась стихами
троюродного внука, Саши Блока; а Коваленская в пику ей все похваливала меня
и таяла от стихов Эллиса; Карелина любила браки и всякую плоть; Коваленская
кривилась при упоминаньи о плоти; сжав пальцы пальцами, откидывалась она в
спинку кресла; всякая уютность слетала; она делалась лихою старушкою.
Бледная как смерть, с черными, как булавки, глазами, без сединки в
четком проборике черных волос, Коваленская виделась мне лет пятнадцать в том
же черном шелковом платье с пелеринками, плещущими, как вороньи крылья; и
лет пятнадцать передо мною промоталась прядями пестрых капотов старушка
Карелина: плотноватая, тявкающая, вся серебряная, она щурилась добрыми,
лучистыми, голубыми глазами.
Два месяца, проведенные с черной "бабусей" еще в 1896 году25,
отразились на строчках первых, детских стихов: появились в них лебеди, луны,
появился кривогубый горбун, вышедший из детских книжек; "бабуся" любила
ужасики; любила драмы с жутями семейных убийств; она бывала в восторге,
когда дети, мы, ставили сцены из Шиллера, чтоб заколоться перед родителями,
один за другим, с таким азартом, что отец раз воскликнул:
- "Негодная пища для юношей: пять убийств! Мрак! Не весела жизнь, а
тут, - здорово живешь, - эдак-так, - пять убийств! Молодым людям приятен
Диккенс: забав-но-с!.."
Старушка, пав в кресло, десятью пальцами рук с надутыми фиолетовыми и
узластыми венами вцепясь в ручки кресла, став мраморной, угрожающе
помолчав, - изрекла:
- "Поэзия Шиллера приподымает над прозою жизни!"
После этого мой отец в годах повторял:
- "Больная-с старушка! Глядит в могилу, а - пять убийств!"
Что "пять убийств", - верно, а что "больная", - позвольте-с: пережила
отца, прожив почти до восьмидесяти лет; в молодости сражала мужчин, нарожала
уйму детей26, а прикидывалась "больной", и дрожала из-за самоварика, дрожала
из-за розовых иван-чаев, росших перед ее окнами, когда мы проходили под
окнами; и согнутым, как крючок, пальчиком манила к себе прочесть нам свою
сказочку "Мир в тростинке"27, которую читывала и в 1896 году, которую,
перечитав в 1905 году и в 1906-м, - читала - о, о, - и в 1908-м и в 1909-м,
как бесплатное приложение к землянике со сливками; уписавши ее суповыми
тарелками, приходилось отслушивать; оно бы ничего, если б не липкое
нравоученье, капавшее из строк: хороши - луны; и хороши - феи; земные
девушки и, боже упаси, браки с ними - очень нехорошо: для таких, как мы; для
кухаркиных сыновей - хорошо: те - грубы; мы ж - тонки.
Оставшись вдвоем, долго мы обсуждали во флигеле эти сентенции: "старая
дева", Карелина покровительствует и романам и бракам; "бабусю" же,
нарожавшую стольких, тошнит, когда рожают другие; браку предпочитает она
даже "падаль" Бодлера, преподносимую Эллисом28.
- "Неужели, - все удивлялся я, - падаль и то, чем некогда наслаждалась
старушка?"
- "О, о, о, - подмигивал на это лукавый внук, - и тонкое ж какое-то
что-то - бабуся. И чай здесь - над бездной; и иван-чай - над бездной; и дом
этот - бездна!"
Приоткрывались семейные тайны; несло разбитыми жизнями; недаром же
"внучек", Михаил Николаевич Ко-валенский, схватив шапку в охапку и мать,
отсюда бежал, ставши большевиком: до 1905 года.