"Андрей Белый. Между двух революций (Воспоминания в 3-х кн., Книга 3) " - читать интересную книгу автора

сутуленькая "бабуся", маленькая и черненькая, с чопорно-сладким выражением -
не лица, а - раз навсегда вытканного на ковре герба; герб изображал "идиллию
над безднами".
За главным домом был склон к обсаженному березой и ивою позеленевшему
пруду; склон был сырой, заросший деревьями, травами и цветами; веснами здесь
цвели незабудки; и пахло ландышами; в июне дурманила "ночная красавица"; с
трех сторон пруд обходил вал, в деревьях; с четвертой стороны близились
домики Дедова; цветистые девки ходили купаться в пруд; в близлежащем
кустарнике, в фантазии Сережи, залегал дядя-доцент, наслаждаясь формами
граций.
- "Впрочем, Боря, - это лишь миф, построенный на основании кем-то в
кустах вытоптанной травы".
С вала виделся луг с прилегающим лесом; и - крюковская дорога.
С противоположной стороны, вид на которую открывали окна нашего домика,
за проезжей дорогой, был луг, проколосившийся злаками и окаймленный белыми
стволиками грациозных, легких березовых куп; впереди он обрывался кустом,
переходящим в темную рощу; она закрывала село Надовражино, куда мы шагали
после вечернего чая, украшенного "семейным гербом", земляникой и сливками;
здесь, в Надовражине, в крестьянском домике, обитали три сестры Любимовы; у
них мы распевали народные песни и поминали "нечистого"; раздавались едкие
замечания по адресу Коваленских, после чего из папиросного дыма затягивали:
"Вы жертвою пали";20 мы и сестры Любимовы ниспровергали власть: бар и
помещиков.
Вот обстановка, в которую летом я попадал каждый год, пока события
личной жизни не удалили меня из Дедова, куда я вернулся лишь в 1917 году,
чтоб с ним проститься21. Здесь был замкнутый круг, ничем не напоминающий
московскую жизнь; жил, точно в сказке, в жизни друга, становясь порой ухом и
глазом; Сережа передавал мне свои семейные "тайны"; из слов его возникал
мир, более интересный и более жуткий, чем роман с "привидениями"; в нем
Эдгар По сочетался со "старухою" Эркмана-Шатриана;22 здесь изучал я падение
одного рода; и, когда возвращался в Москву, мне казалось, что я проснулся и
Дедово привиделось мне.


АЛЕКСАНДРА ГРИГОРЬЕВНА КОВАЛЕНСКАЯ

Дедовский церемониймейстер, "бабуся", просунулась в отрочество с 1896
года сказочною старушкой, выставив тоненький, крючковатый носик из-за
розового куста: "Пойдем, мальчик, за мною: в мой пряничный домик!" Я был
шестиклассник; родители моего друга уехали за границу; в квартиру их, к
внучку, переселилась "бабуся"; и каждый вечер сидели мы за чайным столом,
журча о Жуковском, Ундиночке, дядюшке Струе;23 из-под самоварного крана
вытрясывалась черная, кружевная наколка сутуловатой "бабуси", срывавшей звук
эоловой арфы;24 в егозящих ее глазенках, - черненьких, остреньких, -
прыскали искорки; охватывали переживания младенческих лет и строчки Уланда,
Эйхендорфа, Гейне, переданные Раисой Ивановной, гувернанткой, -
четырехлетнему, мне.
Ежевечернее трио нарушалось явлением из Трубицына розовой, седоволосой
старушки, второй "бабушки", Софьи Григорьевны Карелиной, таявшей, как и мы,
от Жуковского; она была веселее и проще сестрицы, вытрясываясь грубоватыми