"Андрей Белый. Между двух революций (Воспоминания в 3-х кн., Книга 3) " - читать интересную книгу автора

казалась "Люба" (жена поэта), которую он наделил атрибутами философской
"Премудрости" ; и пошучивал я, облеченный в крылатку: крылатка - Пегас, на
котором покойный философ, слетавши в Египет, изрек имя музы; она оказалася
девою, Метой, - не дамою, Любой, с вещественной физикой, но... без
метафизики.
Когда же впоследствии оказалось, что физика музы Блока не "Люба", а
незнакомая дама с Елагина острова, его вдохновившая к винопитию [См.
стихотворение "Незнакомка", в котором пьяницы кричат: "In vino veritas"16],
то Сережа, сжав кулаки, слетал не раз со ступенек террасы над "белыми
колокольчиками" - отмахивать по полям километры в смазных сапогах; и красная
рубаха его маячила в зелени; он не находил слов, чтоб выразить гнев на
узурпацию Блоком патента на музу "дяди".
Многими воспоминаниями живо мне Дедово.
В 1898 году я здесь был крещен в поэзию Фета, слетев ненароком с
развесистой ивы в пруд, - дважды (едва ли не с Фетом в руках); а в 1901
году, в мае месяце, меж двух экзаменов, я был крещен М. С. Соловьевым в
Андрея Белого; [См. "Начало века", глава вторая] Дедово стало -
литературного родиной; впоследствии А. Г. Коваленская сказала: "Добро
пожаловать к нам"; с тех пор я почти не живал в имении матери17, деля в
Дедове с моим другом досуги.
Дедово - в восьми верстах от станции Крюково (Октябрьской дороги);18
два заросших лесами имения, Хованское с Петровским, прилегают к нему; в
одном из трех флигельков, деревянных, одноэтажных, расположенных вокруг
главного, желтого деревянного дома, принадлежавшего "бабушке", проживали с
Сережею мы; он был крайний к проезжей дороге, отделенный забориком от нее и
зарастающими цветами; неподалеку от него выглядывал крышей и окнами флигель
В. М. Коваленского, приват-доцента механики, дяди Сережи; там шла своя
жизнь, на нас непохожая: чувствовалась пикировка двух бытов при внешне
"добром" сожительстве, усиленно налаживаемом Сережей; все-то он завешивался
от Коваленских точно ковром, на котором изображались пастушеские пасторали;
"пастух", Виктор Михайлович, летами забывал курс начертательной геометрии,
тыкая пальцем в пианино и оглашая цветник все теми ж звуками: "Я
страаа-жду... Душаа истаа-мии-лась..."19 Все-то томился этот доцент с лицом
старого фавна; виделась и головка "пастушки", дочки его, Марьи Викторовны,
переводившей Гансена, любившей поговорить о творчестве 666 норвежских
писателей (имя им - легион); вокруг порхало два пухлогубых "зефирика", Лиза
и Саша, дети В. М; мать их имела вид отощавшей "Помоны", дарившей Сережу
улыбками "не без яда" и яблоком "не без червя"; так выглядели обитатели
флигелька в Сережином воображеньи, соткавшем ему из его мифа ковер; бывали
минуты, когда казалось ему: из трещин ковра струятся в нашу сторону яд без
улыбки и черви без яблока.
Быт Соловьевых - безбытный; быт Коваленских - тяжеловат, угловат
(углы - с остриями).
Третий флигель чаще всего пустовал; принадлежал он Николаю Михайловичу
Коваленскому, председателю Ви-ленской судебной палаты, приезжавшему в Дедово
на отпуск; в нем ночевал Эллис в своих наездах на Дедово; Н. М. родители
Сережи как-то чуждались; отчуждение переносилось на бабушку, защищавшую Н.
М. миной: "Тишь, гладь, благодать"; а были - "бездны", кажется, нарытые
дядюшкой.
Флигельки выходили террасами к клумбе, перед которой тряслась