"Восточная война [СИ]" - читать интересную книгу автора (Белогорский Евгений)

Глава VI. Когда мы были на войне.

Командующий Дунайской армией фельдмаршал Паскевич неторопливо перечитывал последние донесения своей разведки. Былые раны не позволяли князю Варшавскому как в прежние  времена лично проводить рекогносцировку поля будущего сражения. Но великолепно сохранившаяся память позволяла старому воину свободно обходиться без карты.

Готовясь выполнить волю императора - форсировать Дунай, фельдмаршал сразу же выбрал нужное место для переправы войск в районе Измаила. Данное место позволяло проникнуть в турецкие владения, минуя территорию дунайских княжеств. Это было  главным  условием государя императора. Вступление русских войск на земли Валахии и Молдовы уже стало камнем преткновения прошлогодней кампании, вызвав бурный протест Вены и угрозу удара австрийской армии в тыл русских войск.

Теперь же, намереваясь сковать стоящую на Дунае главную армию турецкого султана, Николай приказал Паскевичу наступать на врага именно через Болгарию, дабы у противников России не было ни единого шанса вновь разыграть австрийскую карту.

Переправа через Дунай в этом месте не сулила русским войскам большой стратегической выгоды. В районе нижней Добруджии все небольшое пространство земли от берега моря до берегов Дуная было плотно перегорожено многочисленными линиями турецких укреплений. Они надежно прикрывали тылы Рущука и Силистрии, главных крепостей султана на болгарском берегу Дуная. Именно поэтому в прошлом году русская армия провела переправу через Дунай в районе Галаца и Браилова, тогда как в районе Измаила была лишь имитация действия. Тогда  Паскевичу удалось быстро выйти к Силистрии и начать осаду крепости, сулившую её скорое падение.

На этот раз старый фельдмаршал собирался форсировать Дунай несколько выше Измаила. Там речное русло было более узким, и русский берег полностью был покрыт густыми зарослями камыша, позволяющими провести скрытное сосредоточение войска. Желая знать всё, что твориться на том берегу, Паскевич в течение нескольких дней регулярно забрасывал в тыл противника пластунов, хорошо справившихся со своей задачей.

Согласно полученным сведениям, турки совершенно не ожидали со стороны русских каких-либо активных действий, что было недалеко от истины. Командующий турецкой армии на Дунае Мурад-паша был полностью уверен, что гяуры не решатся атаковать земли блистательного султана Порты. Самое благоприятное время для возможного наступления - лето - уже прошло, и только безумец решиться начинать боевые действия осенью.

За длительное время войн с северным противником турки вывели для себя одно непреложное правило, русские всегда действовали по одному, легко читаемому шаблону. Перейдя Прут, они неизменно двигались к Дунаю в районе Силистрии или Рущука, брали крепости и потом, через всю Болгарию, устремлялись к Адрианополю. Так было всегда.  Мурад-паша не видел никаких причин думать по-другому.

Конечно, тайные соглядатаи доносили паше о скоплении войск противника возле Измаила, но точно так же русские действовали и прошлой весной, а переправились в другом месте.

- Нет, Селим, - убежденно говорил паша своему командиру пехоты, - Гяуры стремятся обмануть нас, демонстрируя свою активность у Измаила. И все их действия сводятся только к одному: удержать здесь как можно большее количество наших солдат, в то самое время, когда грозный меч пророка Омер-паша угрожает им на Кавказе.

Я уже получил от великого визиря Юсуфа фирман султана с требованием отправить на Кавказ часть наших сил, застоявшихся без дела на берегу Дуная. Транспортные суда уже прибывают в Констанцию, чтобы взять на борт корпус янычар и перебросить их в Батум. С их помощью Омер-паша возьмет Тифлис, заставит русских снять осаду с Карса, а потом с божьей помощью и вовсе вышвырнет их с Кавказа.

- Возможно, не стоит торопиться отправлять на Кавказ наших лучших воинов. Пошлем берберов, албанцев или боснийцев, а янычар оставим здесь на Дунае, - осторожно предложил Селим, но Мурад отверг этот совет.

- Визирь просил дать Омер-паше лучших воинов, и он их получит, - непреклонно произнес паша, а затем продолжил. - Мы и так потеряли здесь много времени впустую, ожидая нового наступления русских. Хотя с самого начала было ясно, пока их главные силы сражаются в Крыму, они вряд ли попытаются вновь форсировать Дунай. Перебрось мы хотя бы треть сил нашей армии на Кавказ весной или в начале лета, то без сомнения, эти земли полностью вернулись бы под власть нашего славного султана. Теперь же, нам надо хотя бы частично наверстать столь глупо упущенное время и возможности.  

- Но если: - начал говорить Селим, но паша прервал его.

- Я знаю, что ты скажешь, Селим. Что албанцы и боснийцы не вполне надежны, и они храбры только против мирного населения, когда надо кому-то перерезать горло или задрать юбку. Ты считаешь, что, отдавая корпус янычар, я сильно ослабляю оставшуюся армию. Так?

Начальник пехоты промолчал, но по его лицу было видно, что паша абсолютно правильно угадал ход мыслей своего помощника.

- Так, - довольно констатировал паша и, выждав паузу, продолжил. - Знаешь, в общем, ты даже прав, но в отличие от тебя я твердо верю, что на этот раз мы сможем одолеть нашего давнего врага. Сегодня за нашими спинами открыто стоят две великие европейские державы, чего раньше не было никогда. Благодаря мудрым советам нашего главного военного советник генерала Канроя мы уже смогли прошлым летом выкинуть русских за Дунай, хотя многие из свиты султана очень сомневались в крепости стен Рущука и Силистрии, а так же прочности наших укреплений в южной Добруджии.

Слушая слова своего командира, Селим, мог высказать в ответ много контраргументов касающихся мудрости советов англичанина и крепости турецких укреплений, однако не пристало бею пехоты спорить с бунчужным пашой. Он только покорно склонил голову перед Мурад-пашой, признавая истинность его слов. Спорить с начальством на востоке было опасно во все времена, даже если ты хоть в чем-то прав.  

Госпожа судьба часто столь причудливо сдает свои карты, что когда они ложатся на стол замысловатым пасьянсам, трудно понять, что это, простая случайность или кривая насмешка ветреной дамы. Так случилось и на этот раз. Русский фельдмаршал начал своё наступление, ровно через два дня, после того как корпус янычар стал грузиться на транспортные корабли в Констанции.

В целях введения неприятеля в заблуждение, все два дня, предшествовавших наступлению, дивизион полковника Зурова в нескольких местах играл сигнал к атаке и сосредотачивал перед турецкими батареями большое количество лодок. Одновременно с этим, русские артиллеристы проводили кратковременный обстрел турецких береговых укреплений, нанося им различные повреждения.

Все это было расценено Мурад-пашой и его английским советником, как отчаянная попытка Паскевича задержать отправку янычар на Кавказ и вернуть их на Дунай.

- Русские шпионы хорошо работают у вас под носом, дорогой паша, - фыркал господин Канрой. - Не успели ваши янычары отправиться в Констанцию, как об этом уже стало известно врагу, и он всеми силами старается воспрепятствовать этому. Надо немедленно навести порядок в приграничных селах. Именно оттуда русские узнают всё, что твориться здесь у нас.

- Не волнуйтесь господин генерал. Завтра же я отдам приказ своим албанцам как следует прочесать эти селения, и уверяю вас, что у тех, кто уцелеет, очень долго не будет желания сотрудничать с гяурами.

Утро 25 сентября на берегу Дуная так же началось с движения русской конницы, подачи сигналов к атаке, приготовления лодок к переправе и обстрела из пушек противоположного берега. Приученные за два дня к подобным действиям противника, турки даже не открывали ответного огня, терпеливо ожидая, когда настырный враг угомониться. Затишье наступило ровно через два часа, и обрадованные солдаты стали дружно расходиться по палаткам, с твердой уверенностью, что на сегодня ничего нового больше не будет. Оставшись в лагере, они с сожалением вздыхали вслед тем, кто по приказу паши двинулись грабить близлежащие села.

Когда в четыре часа дня с русского берега вновь загрохотала пушечная канонада, турки не придали этому большого значения.

- Русский паша решил пожелать нам приятного аппетита перед ужином, - зубоскалили записные турецкие острословы, вызывая дружный смех среди своих товарищей. Время шло, однако пушки противника не собирались успокаиваться. Наоборот, их голоса становился все громче и громче, а число ядер перелетевших через Дунай становилось все больше и больше.

Минуло около часа с начала возобновлением обстрела, когда русская пехота, до этого умело скрывавшаяся в густых зарослях прибрежного камыша, бросилась к своим лодкам и стала стремительно переправляться через Дунай. Часовые противника слишком поздно заметили смелые действия русского десанта. Когда они подняли тревогу, флотилия челнов уже приближалась к турецкому берегу.

Медленно, очень медленно оживали турецкие батареи, подвергавшиеся все это время жесткому обстрелу русских пушек. Когда же они, наконец, заговорили во всю свою силу, то оказалось, что десант противника уже благополучно высадился на их берегу. Отправив пустые лодки за подмогой, командир ударной группы полковник Москалец быстро построил солдат в боевой порядок и, выслав впереди себя цепь застрельщиков, стал приближаться к передней линии обороны противника.

Уверенность турков, что русские не посмеют форсировать Дунай сегодня, была столь велика, что они даже не позаботились поставить часовых перед своими траншеями. Не желая подвергать свои жизни опасности, они отошли в глубокий тыл, куда не долетали русские ядра и бомбы. Поэтому, первая линия обороны была захвачена солдатами Могилевского полка без какого-либо сопротивления. Турки обнаружили своё присутствие лишь, когда могилевцы направились к редуту в Исакчи, главному пункту обороны. Их густой оружейный огонь не позволил русским солдатам занять редут наскоком.

Не сумев предотвратить высадку неприятельского десанта, турецкие батареи некоторое время вели сумбурный хаотичный огонь по русскому берегу, стреляя исключительно по площадям, а не по целям. Осмысленность их огня появилась, когда наблюдатели заметили, что русские саперы приступили к наведению понтонного моста, начав выстраивать в широкую линию связанные между собой особые лодки.

Решив, что пехотинцы полковника Москальца полностью остановлены, Мурад-паша усмотрел  самую главную опасность для себя в наводимой русскими переправе и отдал приказ разрушить её любой ценой. Турки стали лихорадочно обстреливать противоположный берег из всех орудий, стремясь заставить  русских саперов отступить с берега.

В течение всего оставшегося светового дня, турецкие ядра непрерывной стеной падали на русские предмостковые укрепления, но они были не в силах помешать саперам генерала Кремера выполнить приказ своего командира. Невзирая на грохочущую и свистящую смерть, саперы упорно подводили к переправе очередной пролет понтона, накрепко связав его веревками к уже созданной конструкции.

Их мужественную работу с самого первого момента сражения, прикрывали своим огнем полковые батареи, ведя с вражескими пушкарями огневую дуэль. Своим метким огнем русские артиллеристы постоянно заставляли замолкать то одно, то другое вражеское орудие на противоположном берегу реки.

Пока турки были заняты борьбой с наведением понтонной переправы через дунайскую стремнину, русские сумели, незаметно под шумок, на лодках переправить на противоположный берег два батальона Тобольского полка вместе с шестью орудиями  под командованием генерал-майора Ушакова. Едва только русские пехотинцы ступили на вражеский берег, как сразу же устремились в атаку, намереваясь напасть на главные батареи турок с фланга.

Главной ударной силой русского десанта были стрелки, вооруженные штуцерами, которые, находясь вне зоны поражения вражеской картечи, своим огнем могли безнаказанно выбивать орудийную прислугу. Турки мужественно держались под градом русских пуль, по несколько раз заменяя погибшие орудийные расчеты. Едва только солнце село за горизонт, воины Мурад-паши моментально прекратили обстрел понтонного моста и отошли к прибрежным возвышенностям, где у них находились редуты.

После отступления врага, работа по наведению моста началась с удвоенной силой, но как не старались мужественные саперы, к утру следующего дня переправа еще не была наведена. Главной тому виной было высокая волна в водах Дуная, затруднявшая понтонные работы. Это, однако, не помешало русским за ночь на лодках и паромах переправить через строптивую реку большую часть своей пехоты и треть артиллерии. Полностью же переправа заработала только утром 27 сентября, когда через неё двинулись тяжело груженые обозы.

К этому времени турки уже были выбиты из Исакчи генералом Ушаковым, приказавшим  атаковать турецкие позиции с рассветом 26 сентября. Под сильнейшим штуцерным огнем врага русские солдаты атаковали вражеские укрепления с двух сторон и, не смотря на большие потери, все же смогли взойти на вал и выбить врага из редута. Турецкие боснийцы и албанцы были хорошими бойцами только сидя в траншее, но, едва только завидев вблизи русские штыки, разом бросались наутек, не обращая внимания на гневные крики своих командиров.

Старый фельдмаршал был очень доволен столь успешным развитием событий первого дня и поспешил ввести в дело свои главные силы. Уже к средине дня в направлении Мачина и Тульчина, двух опорных пунктов турок на Дунае, двинулись колонны пехоты и артиллерия, и везде им сопутствовал успех.

Напуганные угрозой нападения на них врага с тыла, турки в панике отходили к Гирсово, за которым находились добруженские укрепления. Подхватив свой нехитрый скарб и оружие, солдаты султана торопливо отступали на юг, идя без устали днём и ночью, стремясь спасти свои жизни от страшных казаков. С тоской и обидой глядели вслед бегущей налегке пехоте пушкари, чьи тяжелые и неповоротливые орудия не позволяли им столь же быстро бежать.

Их опасения были не напрасны. Едва только переправа через Дунай была наведена, как вдогонку за врагом бросились драгуны полковника Зурова и донские казаки. С пиками наперевес и саблями наголо, они внезапно возникали перед оторопевшим противником и обрушивались на него всей своей мощью, рубя и коля албанцев и боснийцев Мурад-паши до полного их истребления.

Все, до кого только доставало казачье копье или драгунская сабля, погибали в страшных мучениях, успев перед смертью проклясть своих беев и беков, отправивших их воевать под знамена блистательной Порты. Причина столь необычной для русских солдат жестокости крылась в прибрежных селениях, через которые проезжали кавалеристы, перед тем как пуститься в преследование врага.

Хитрый Паскевич специально приказал двинуть конницу через села наиболее сильно пострадавших от недавней турецкой чистки.

- Злее будут, - сказал фельдмаршал и оказался прав. От той ужасной картины, что предстала перед глазами драгун и казаков, кровь стыла в жилах, и сердце яростно трепетало от негодования.

- Не уж-то люди сделали это?! - возмущенно переспрашивали друг друга всадники, с ужасом и отвращением глядя на многочисленные окровавленные тела деревенских жителей, нещадно порубленные турецкими солдатами и сами же, себе отвечали, - Нет, то сделали звери в людском обличии. Так поступим с ними, как они этого заслуживают!

Вот, что гнало вперед драгун и казаков лучше всякого приказа фельдмаршала Паскевича, и горе было тому турку, кто попадался им на глаза с украшением на шапке или на одежде в виде отрезанного человеческого уха. Подобным образом славные солдаты Мурад-паши вели счет своим победам над беззащитным христианским населением.

Два дня и две ночи шло преследование стремительно отступающего врага. Русские и турки соревновались друг с другом по проворству и быстроте выхода к добруджинским укреплениям. Многим солдатам Мурад-паши во главе с корпусом янычар удалось благополучно добежать налегке до спасительной цепи траншей и редутов. Там, вновь обретя уверенность в собственных силах и позабыв свой вчерашний страх, турки принялись громкими криками поносить своих преследователей, из рук которых они сумели ускользнуть.

Другим воинам турецкого паши повезло куда меньше. Лишь малая часть из них попала в плен к русским солдатам, и тем самым сохранили свои жизни. Все остальные её лишились. Особенно не повезло тем из аскеров, кто попал в руки местных жителей. Узнав о наступлении Паскевича и бегстве турок, жители Добруджии стали стихийно образовывать партизанские отряды и нападать на разрозненные отряды воинства Мурад-паши, желая свести с оккупантами свои кровные счеты, накопившиеся у них. Результатом их действий были головы солдат султана, насаженные народными мстителями на колья у въезда в их деревни и села. Зрелище было конечно ужасным и отвратительным, но оно подобно зеркалу отражало нравы того времени.

К турецким укреплениям, русские войска полностью вышли в последний день сентября и остановились, выполнив свою главную задачу. Благодаря удачному наступлению старого фельдмаршала, Мурад-паша не только не смог отправить янычар на Кавказ в помощь Омер-паше, но и потребовал себе дополнительного подкрепления в десять тысяч человек, для удержания врагов султана на северном рубеже обороны империи. Генерал Канрой был полностью согласен с требованием паши и последние резервы Стамбула, покинули столицу блистательной Порты.

Как и предполагал император, вторжение русских войск в Добруджию не привело к новому военному противостоянию с австрийцами. Вена ограничилась лишь вялым напоминанием о нейтральном статусе дунайских княжеств, что делало невозможным присутствие русских войск на их землях. В ответ, австрийский посол получил твердое заверение канцлера Нессельроде в полном соблюдении Петербурга статуса княжеств. На том все дело и закончилось, к огромному разочарованию англичан, продолжавших даже в трудное для себя время неустанно плести интриги против России. Что же касалось Парижа, то после покушения на французского императора то по приказу герцога Кавура вся их дипломатическая деятельность была временно приостановлена.

Весть об успешных действиях фельдмаршала Паскевича, застала государя Николая Павловича в стольном граде Киеве. Желая придать большей уверенности своим присутствием войскам действующей армии, император оставил златоглавую Москву и, миновав Смоленск, в сопровождении небольшой свиты спустился вниз по Днепру на специальной галере, как это когда-то делала его венценосная бабка Екатерина. Как не уговаривали императора многие придворные доброхоты остаться в Москве, венценосец был неумолим.

- Я перестал бы уважать себя за то, что в такой момент остался бы здесь. В своих письмах к севастопольцам я постоянно писал, что хотел быть с ними. Теперь же, когда к этому нет никаких препятствий, моя совесть не позволяет мне быть лицемером перед своими подданными, прикрываясь выдуманными причинами к бездействию.

Вслед за самодержцем российским, на юг непрерывным потоком двигались полки, ранее стоявшие без действия в Прибалтике и под Петербургом. Время тревожных ожиданий британского десанта полностью закончилось, и теперь все силы русской армии устремились в Крым, где решалась судьба этой войны.

Мать русских городов - Киев - встретил монарха торжественным перезвоном всех своих многочисленных колоколен и звонниц. Празднично гудели колокола древней Печерской лавры во главе с Успенским собором, им вторили Андреевская и Десятинная церковь, церкви Подола и Дарницы, вознося весть горожанам о прибытии императора.

Властно и величественно приветствовал своего далекого потомка сам легендарный Владимир Красно Солнышко. Его статная фигура, недавно установленная по приказу императора на высокий гранитный постамент, гордо возвышалась над ленивыми водами седого Днепра. Подобно  грозному и неусыпному стражу наблюдал Креститель за прибывшими по реке гостями.

Царь вместе со своей походной свитой остановился в Лавре, как это некогда сделал император Петр Великий, направляясь к Полтаве на битву с Карлом XII. Отстояв в Успенском соборе молебен о даровании победы русскому оружию над неприятелем, царь принял приглашение монахов отобедать в монастырских покоях.

- Мой пращур Алексей Михайлович сражался с польским королем, мой прадед Петр Алексеевич бился со шведским королем, а мне приходиться воевать сразу с двумя правителями; английской королевой и её премьер министром, - шутливо говорил император, сидя за трапезным столом рядом с киевским митрополитом, являвшимся архимандритом лавры.  

- Государь позабыл назвать ещё французского императора, турецкого султана и сардинского короля, - быстро поправил Николая один из церковных чинов, явно желая польстить царю, но тот с ним не согласился.

- Эти правители и мизинца англичан не стоят. Куда им против вредности и коварства британцев, для которых уничтожение России стоит на самом первом месте, - с вздохом молвил Николай и неловким движением руки опрокинул на пол кружку с поданной ему монахами медовухой. За столом сразу наступило гробовое молчание. Все напряженно молчали, не зная, что и сказать, ибо пролитие медовухи считалось дурным знаком.

От смущения Николай сразу пошел красными пятнами, но тут в дело встрял один из монахов лавры. Вскочив с места, он радостно воскликнул:

- Вот так как эту кружку, государь сбросит наших заклятых врагов в Черное море!

Эти слова разом сняли тревожное напряжение за столом и словно в подтверждении этого пророчества, через час, государю была доставлена реляция Паскевича об успешном форсировании Дуная. Узнав радостную весть, киевский губернатор предложил Николаю Павловичу дать торжественный прием, но получил от императора твердый отказ.

- Не время ещё праздновать, - коротко молвил царь обрадованным победой сановникам и вечером следующего дня отбыл в Екатеринослав, любимое детище легендарного князя Потемкина, чья преждевременная смерть не позволила этому городу стать третьей столицей России.

Выбирая "южную Пальмиру" в качестве своей временной ставки, Николай преследовал вполне определенные цели. Во-первых, он наглядно демонстрировал недругам полную уверенность в своих силах, не побоявшись оставить Петербург, в то время как союзный флот продолжал упрямо бороздить воды Балтики.

Во-вторых, присутствие государя императора рядом с театром боевых действий заметно вселяло твердость и решительность в сердцах его подданных, растерявших эти душевные  свойства во время первых военных неудач. Ну и, в-третьих, нахождение царя на юге страны, по мнению графа Ардатова, заставит живее крутиться господ губернаторов, через чьи земли проходили дороги, связующие Крым с остальной частью страны. Состояние дорог было ужасным, несмотря на специальный указ царя, изданный год назад. Из-за этого Севастополь, да и вся Крымская армия с самого начала боевых действий испытывали острую нужду буквально во всем, начиная с пороха и бомб, и кончая сапогами и шинелями.

Сам же Михаил Павлович в это время энергично готовился нанести новый удар по врагу. Личная разведка графа в лице балаклавских греков своевременно донесла Ардатову о намерении англичан начать эвакуацию своих войск. Это неожиданное сообщение вызвало бурю эмоций в Бахчисарае. Ободренный последними успехами армии, князь Горчаков намеревался отдать приказ о немедленной атаке отступающего неприятеля, однако встретил резкое сопротивление со стороны Михаила Павловича. В начале и Ардатов думал атаковать своих "любимых" британцев, но после взвешивания всех "за и против", граф отказался от этой мысли.

Как не сильно грело сердце Михаилу Павловичу известие о грядущем отступлении грозного противника, он не поддался всеобщей эйфории, хорошо помня, как опасен зверь, загнанный в угол. Поэтому он решил атаковать англичан в тот момент, когда они будут наиболее незащищенными перед внезапным ударом.

С этого дня, к Ардатову непрерывным потоком потекли разведывательные сведения различного характера. Ему докладывали дозорные разведчики, проводившие непрерывное наблюдение за позициями врага. Графа информировала балаклавская агентура, которая с огромным риском для жизни, ежедневно передавала сведения о действиях англичан по эвакуации. Не брезговал граф и рассказами дезертиров, чье число в преддверии зимы заметно увеличилось. Подданные трех королей и королев не хотели отдавать Богу душу от холода и болезней, по-прежнему свирепствовавших в лагерях союзников.

Все шло в общее дело. Главным итогом его должен был стать последний удар по врагу, после которого он навсегда бы потерял всякий интерес к штурму Севастополя. А сведения с той стороны поступали довольно интересные.

Как и следовало ожидать, приказ королевы об эвакуации большей части британских войск из Крыма, вызвало крайне негативную реакцию со стороны французов. Не стесняясь в громких выражениях, генерал Пелесье прямо заявил британцам, что они предают их в самый трудный момент войны. Напрасно генерал Симпсон взывал к разуму своего союзника и просил понимания обстановки сложившейся вокруг Индии. Пелесье был непреклонен и продолжал упрямо твердить о предательстве европейских ценностей, ради которых, собственно говоря, и была затеяна эта война, обошедшаяся имперской казне в миллионы золотых франков. Изменить его мнение не смогли даже две тысячи солдат дивизии генерала Бентинка, которую англичане оставляли в Крыму, ради поддержания своего союзнического реноме.

Все эти дни, британский командующий только и делал, что наносил визиты в стан французов и выполнял требование королевы о скорейшей отправке в Индию крымской армии. В целях соблюдения секретности погрузка на корабли происходила исключительно в ночное время, дабы не привлекать внимание русских. После поражения у Федюхинских высот англичане сильно боялись новых ружей противника, от огня которых они понесли столь чудовищные потери. Поэтому, днём, с целью введения врага в заблуждение, они были вынуждены держать возле редутов большое количество войск. С наступлением же темноты, британцы торопливо грузились на транспортные корабли и под прикрытием паровых корветов, отплывали в Стамбул и далее в Индию.

Поздно вечером 28 сентября граф Ардатов прибыл в штаб генерала Попова, войскам которого предстояло штурмовать Балаклаву. Бросив поводья своего усталого коня подбежавшему солдату, Михаил Павлович напрямик, минуя генерала, направился в палатку к майору Салькову. Этот, специально назначенный графом, офицер отвечал за сбор всех разведывательных данных, поступающих с той стороны.

- Как ведет себя противник? - спросил граф Салькова, который при появлении Ардатова, торопливо вскочил из-за стола с большой стопкой листов бумаги.

- Все по-прежнему, Ваше превосходительство. Днем имитируют бурную деятельность в районе редутов, а ночью, скрытно грузятся на стоящие в бухте корабли. Согласно последним сведениям, поступившим от наших наблюдателей этим утром, большая часть английских сил уже покинула Балаклаву.

- Кто будет грузиться сегодня?

- Скорее всего, шотландские стрелки Андерса и кавалерия генерала Скерлета. Интендантам Балаклавы отдан приказ о снятии этих частей с довольствия с завтрашнего числа.

- И что же у нас остается? - произнес Ардатов, перебирая в уме известные ему британские соединения. Быстрым движением руки майор выхватил из бумажной стопки нужный лист и стал читать.

- За исключением турок и сардинцев, в Балаклаве остаётся норфолкская бригада Честертона и соединения дивизии генерала Ингеленда. Согласно интендантским записям, они должны быть сняты с довольствия 30 числом. Всего же, после эвакуации на королевском довольствии остается дивизия Бернара и вспомогательные части, в основном артиллеристы - Сальков положил лист бумаги на стол, а затем продолжил. - Если следовать всем предыдущим действиям противника, то скорей всего, будущей ночью генерал Ингеленд погрузится на корабли, а их место займет дивизия Бернара, которая в свою очередь передаст французам свои позиции под Севастополем.  

- Очень даже может быть, - согласился граф. - Я бы на месте Симпсона именно так и сделал, заменив, на время скрытого маневра, британский гарнизон редутов сардинцами и турками.

- Значит, нам следует нанести двойной удар: по Балаклаве и по английским позициям у 4 бастиона, - развил мысль Ардатова генерал Попов, вошедший в палатку Салькова. Ему уже доложили о прибытии в лагерь Михаила Павловича, и генерал поспешил найти своего старшего товарища и покровителя.

- Совершенно верно. Вечерней атакой на вражеские траншеи у 4 бастиона, мы нарушим планы врага и заставим его повременить с переброской солдат Бернара. У англичан каждый час темноты на счету и потому они будут вынуждены грузиться на корабли, оставив на переднем крае обороны турков и сардинцев. Вот тогда надо ударить по редутам и взять Балаклаву.

- Отличная задумка, ваше превосходительство, - почтительно произнес майор, но Ардатов только несогласно покачал в ответ головой.

- Отлично оно вышло пока только на бумаге, да не стоит забывать про овраги.     

- Не думаю, что турки и сардинцы окажут нам серьезное сопротивление. После разгрома французов и англичан на Черной речке настроение у младших союзников никакое, - решительно не согласился с графом генерал Попов.

- И все же удар нужно будет наносить только в тот момент, когда англичане уже будут грузиться на корабли. И ни минутой раньше. Матвей Семенович, - обратился Ардатов к майору, - надо срочно передать приказ нашим агентам в Балаклаве, чтобы они просигналили нам о начале погрузки противника на корабли. Они смогут сделать это?

- Да, ваше превосходительство. В их распоряжении имеются несколько сигнальных ракет.

- Прекрасно, значит, будем наступать по их сигналу. Тогда давайте уточним детали, - подытожил граф.

Как и было задумано, вечером следующего дня, за полчаса до наступления темноты на переднюю линию обороны врага обрушился огонь севастопольских батарей и бастионов. По противнику вели огонь не только пушки 4 бастиона. Грохотали орудия батареи Жерве, Яновского, Геннериха, Язоновского редута, вели непрерывный обстрел вражеских позиций орудия 5 и 3 бастионов.

Французы и англичане, открывшие ответный огонь, пребывали в большом смятении. Никогда за время осады Севастополя, русские не действовали подобным образом, предпочитая действовать исключительно от обороны, сознательно отдавая инициативу в руки союзников.

Огненная дуэль между защитниками Севастополя и противником продолжалась около часа, после чего русские пушки как по мановению волшебной палочки смолкли. Союзники так же решили прекратить огонь, с тревогой ожидая дальнейшего развития событий.

Прошло полчаса, как со стороны передних русских траншей неожиданно ударили боевые барабаны, и раздалось громогласные крики "Ура!". Крик был столь яростен и громок, что у солдат противника сдали нервы, и они открыли лихорадочный ружейный огонь. Вслед за этим, с обеих сторон вновь заговорили пушки, яростно извергая в темноту ядра и картечь.

С тревогой и опаской ожидали враги большой атаки русских. Это напряженное ожидание длилось около часа, но ничего не происходило. Артиллерийская перебранка стала медленно затухать, чтобы прекратиться вовсе.

- Я чувствую, что сегодня нам не удастся поспать! - гневно бросил Пелесье, с яростью смотря в темноту, словно пытаясь прочесть в ней тайные замыслы врага. С самого начала русского обстрела генерал постоянно находился передовой, пытаясь определить возможное направление удара противника.

Генерал Хрущев, проводивший этот отвлекающий маневр, постарался не разочаровать ожидания своего визави. Из русских окопов еще дважды раздавался барабанный бой и крики "Ура!", прежде чем наступила окончательная тишина.

Естественно не о какой рекогносцировки британских солдат с передовой не могло идти речи. Изготовленная для переброски в Балаклаву дивизия генерала Бернара все время простояла перед 4 бастионом, готовая в любой момент отразить атаку русских.

В это время, приготовившиеся к штурму Балаклавы солдаты генерала Попова, с нетерпением ждали условного сигнала. Ночь уже давно вступила в свои права, а ракеты из вражеского тыла так и не взлетали.

- Одиннадцать часов, ваше превосходительство, самое время начинать, - осторожно произнес Попов, тревожно всматриваясь в сторону противника.

- Да, по всем расчетам пора, - согласился с ним Ардатов, - однако давайте подождем еще с полчаса, а ещё лучше пятьдесят минут.

- А если опоздаем, и англичане успеют провести замену?

- Риск, конечно, есть всегда и во всем, но давайте все-таки подождем. Если по истечению назначенного мною времени сигнал не поступит, начинаем наступление без него, - приказал граф, и всем присутствующим офицерам сразу стало легче. Решение атаковать Балаклаву принято.

Время, назначенное Ардатовым, подобно песку из песочных часов стремительно улетало в вечность, а сигнал от балаклавцев так и не поступал. Что-то не сходилось в безупречных расчетах графа, и это вызывало сильное раздражение. Видимо в чем-то враг оказался хитрее его и сумел переиграть Ардатова. Можно было вообще отменить ночное наступление, но внутренний голос подсказывал Михаилу Павловичу, что наносить удар по врагу нужно было именно сегодня.

- Промедление смерти подобно, - тихо говорил граф, споря сам с собой, нервно шагая по небольшой наблюдательной площадке на склоне Гасфорта. Не желая связывать инициативу генерала Попова в предстоящем бою, Ардатов намеренно остался в тылу, с тревогой поглядывая в сторону позиций врага.

Наступление на вражеские редуты началось ровно в назначенный графом срок. Громкие крики "Ура!" разрезали крымскую тишину и вслед за этим ночные сумраки озарили сотни вспышек оружейных выстрелов. Как только полки пошли в атаку, Ардатов истово перекрестился и приказал подать себе стул. На данный момент боя от него уже мало, что зависело и ему оставалось только дожидаться гонцов с донесениями с поля боя.

Как выяснилось в дальнейшем, враг был извещен о готовящемся нападении русских. Об этом англичане случайно узнали от беглого татарина, которому удалось незаметно проскользнуть через линию передовых постов русских. Ничего конкретного о намерениях русских беглец сказать не мог. Единственное, что он мог сказать со всей определенностью, это подслушанные им слова одного офицера своим солдатам.

- Он обещал этой ночью перетопить англичан в море как щенят. Таковы были его слова, господин офицер - говорил беглец, учтиво заглядывая в глаза коменданта Балаклавы бригадному генералу Монро, в надежде получить для себя место на британских кораблях отходивших в Стамбул.  

Исходя из этого тревожного предупреждения, Ингеленд не стал с наступлением темноты проводить замену гарнизонов редутов, как делал это раньше. Долгих два часа англичане стояли у  брустверов своих укреплений, готовясь отразить внезапное нападение врага. С нетерпением они жаждали боя, желая сторицей отомстить коварному врагу за свое поражение на плато Инкермана. Уж теперь им были не страшны ужасные русские ружья, причинившие столько горя армии Её королевского величества.

Так думали уроженцы Норфолка и Корнуолла, но на переднем крае царила тишина, изредка нарушаемая издали звонким ржанием лошадей русского конного разъезда. Наступил одиннадцатый час, самое благоприятное время для наступления, однако ничего не происходило. Ингеленд с ненавистью смотрел на далекие огни русских костров. Будь его воля, он бы обязательно дождался подхода солдат Бернара и со спокойной совестью сдал им редуты. Однако смена задерживалась, и, согласно приказу генерала Симпсона, следовало передать позиции под контроль сардинцев и турок. Лондон установил очень сжатые сроки эвакуации, и британский главнокомандующий неукоснительно соблюдал их.

Выждав ещё десять минут, Ингеленд все же отдал приказ о начале процесса замены гарнизонов редутов. Для большей задержки войск на передовой у генерала не было ни возможностей, ни оснований. Корабли долго ждать не могут.

Весь процесс ротации войск был завершен в течение получаса, после чего походные колонны британцев двинулись в порт. И словно в горькую насмешку над генералом Ингелендом, русские пошли в атаку ровно через десять минут как английский арьергард покинули передовую.

Сардинцы, не отличавшиеся храбростью и стойкостью среди союзных войск, не выдержали удара русских и разом побежали. Громкого крика и внезапной пальбы со всех сторон оказалось вполне достаточным, чтобы заставить итальянцев оставить позиции, на которых англичане собирались разбить неприятеля.

За считанные минуты все четыре редута перешли под контроль русских, которые, не останавливаясь ни на минуту, двинулись дальше. Солдаты Честертона идущие в арьергарде отступающих войск попытались организовать оборону пятого редута, который находился в тылу и занимал очень выгодное положение, однако сынам туманного Альбиона фатально не везло.

Турецкие солдаты, занимавшие пятый редут, подобно сардинцам тоже не думали его оборонять. Едва только русские пошли на штурм, они дружно оставили позицию и бросились в тыл, столкнувшись по дороге с возвращающимися на редут британцами. Пока норфолкцы с помощью кулаков, прикладов и штыков пробивали себе дорогу среди обезумевших от страха беглецов, время было упущено.

Когда английские солдаты приблизились к редуту, там их уже ожидали передовые соединения генерала Попова. Завязалась яростная и безжалостная схватка, победа в которой осталась за русскими солдатами. Они, в отличие от англичан, могли лучше ориентироваться в темноте благодаря белым повязкам, повязанным на рукавах их шинелей. Столь простая хитрость сделала русскую пехоту зрячей в ночном бою, тогда как англичане могли выявлять противника по вспышкам выстрелов обращенных в их сторону, да по русской речи.

Едва только стало ясно, что противник напал на редуты, и они оказались в руках русских, генерал Ингеленд приказал остановить движение в Балаклаву и развернуть войска, чтобы с честью встретить неприятеля лицом к лицу.  

Выглянувший из-за туч нарастающий серп Луны, своим величественным сиянием залил ряды английского войска, тревожно застывшего в боевой изготовке. Серебряный свет грозно блистал на кончиках солдатских штыков, чьи стройные шеренги полностью перегородили дорогу.

Грозно нацелив свои штуцера в сторону противника, англичане думали, что боевые действия будет вестись по привычному шаблону линейной атаки и жестоко просчитались. Русские проявили подлое азиатское коварство и вновь атаковали их рассыпным строем. На взгляд англичан противник действовал сумбурно. Стрелки противника стояли кто где хотел, и вели огонь из различных положений: стоя, с колена или даже лежа, что было совершенно недопустимо с точки зрения британского устава.

На подобную несуразицу в поведении этих дикарей еще можно было бы не обращать внимания, если бы не их ружья. Они разили с гораздо большей дистанции и стреляли в несколько раз быстрее, чем штуцера солдат Ингеленда. Почти каждый выстрел русских приводил к потерям в сомкнутых рядах гордых бриттов, тогда как их огонь по врагу, наносил ему, куда меньшие потери

Славные сыны Британии мужественно вели с неприятелем столь неравную перестрелку пять, десять, двадцать минут, но на двадцать второй минуте боя выдержка изменила им, и, сломав строй, они ринулись на врага нестройной массой. Без какой-либо команды, постоянно спотыкаясь, они бежали при лунном свете в свою последнюю атаку, желая только одного, успеть переколоть своими штыками этих ненавистных русских стрелков.

Когда врагов разделяло около пятидесяти шагов, по надвигающимся англичанам, ударили подведенные русскими пушки. Последствия этого залпа, для атакующих были ужасны. Их нестройные ряды были смяты и опрокинуты в разные стороны смертельным градом картечи. Сразу вслед за этим русские бросились в контратаку, не дождавшись пока развеются клубы пороха.

Это были свежие полки, своевременно введенные в бой генералом Поповым. В отчаянной рукопашной схватке сошлись не на жизнь, а на смерть, солдаты двух держав, впервые открыто воевавших друг против друга. Одна человеческая волна накатывалась на другую и тут же разваливалась на множество малых очагов борьбы, где каждый бился один на один.

Возможно в другой раз, при иных обстоятельствах, англичане сумели бы переломить ход сражения в свою пользу, но в этот бой им выпал горестный жребий. Сломав столь привычный для себя строй, потеряв большое количество офицеров и находясь вне столь привычных для себя окопов, британцы были обречены. Как не самоотверженно бились уроженцы Норфолка и Корнуолла при свете Луны, русский медведь был сильней британского льва. Тонкая красная линия лопнула, и славное войско королевы Виктории обратилось в бегство.

Развалившись на две неравнозначные половины, оно стремительно отступало под яростным натиском врага. Больше половины беглецов, вслед за своим генералом Ингелендом бросилась к стоявшим в Балаклаве кораблям, надеясь найти себе защиту у судовых пушек. Другая половина ринулась в сторону Сапун-горы, надеясь найти спасение от своих преследователей в окопах французского корпуса генерала Гюссели, державшего здесь оборону. Туда уже, часом раньше направили свои стопы турки и итальянцы, чем вызвали большой переполох в стане императорских солдат.

В начале, французы приняли появление беглецов за ночную атаку русских, в результате чего был открыт заградительный огонь из штуцеров и пушек. С большим трудом беглецам удалось заставить французов прекратить огонь и позволить им подняться на Сапун-гору. Примерно тоже самое произошло и с англичанами, но куда с более скромными потерями от "дружеского огня".

Преследуя отступавшего врага, русские части на его плечах ворвались в Балаклаву, где развернулось последнее действие этого ночного сражения. Пока шло полевое сражение, британские корабли молчали, терпеливо дожидаясь его окончательного исхода. Однако едва только показались первые беглецы, как жерла корабельных орудий заговорили во всю свою мощь.

Стремясь защитить своих солдат, англичане безжалостно обрушили на Балаклаву шквал огня всей своей корабельной мощи. Без жалости и сожаления расстреливали они маленький город, ещё пару часов назад считавшейся их главной базой в Крыму.

Огонь с британских кораблей велся исключительно по площадям и закономерным результатом этих действий, стали многочисленные пожары в городе. С первых же выстрелов загорелись фуражирные склады, на которых были сосредоточены основные запасы английской кавалерии. В охватившей Балаклаву суматохе и панике тушить огонь было некому, и потому злые языки пламени вскоре беспрепятственно перекинулись на соседние постройки. Прошло совсем немного времени, и уже горели склады с продовольствием и амуницией.

И тут во всей красе проявилась такая человеческая черта как жадность. Позабыв обо всем, презрев угрозу смерти от пуль, ядер, огня и дыма, англичане бросились самоотверженно грабить  собственные склады. Напрасно офицеры пытались навести хоть какой-то порядок среди своих подчиненных. Страсть к наживе полностью перевесило все остальное, включая Бога, Англию и горячо любимую королеву.

Остановить это недостойное действие солдат удалось только по воле провидения. От охватившего огня взорвались запасы британского пороха на одном из складов. Огромной силы взрыв потряс Балаклаву, что сразу привело в чувство мародеров. Все разом вспомнили о главном пороховом запасе английской армии, складская крыша которого уже горела ярким пламенем. Произойди взрыв -  и от Балаклавы мало, что осталось бы.

Смерть отчетливо заглянула в глаза каждого британца. Грабежи моментально прекратились, и множество человеческих ручейков ринулись к кораблям. Все страшно спешили, с большой опаской поглядывая в сторону горевшего склада, ежесекундно ожидая чудовищного взрыва, однако этого не произошло благодаря мужеству русских солдат.

Попав под обстрел вражеских кораблей, и понеся ощутимые потери, они были вынуждены отступить, временно отказавшись от преследования противника. Непрерывный огонь неприятельского флота заставил генерала Попова несколько изменить свою тактику. Отведя свои главные силы к северу от Балаклавы на случай приближения французов, он предпочел действовать малыми отрядами, которые легко проникли в горящий город.

При поддержке балаклавских греков, они вступили в разрозненные схватки с англичанами, намереваясь вытеснить их к берегу моря. Бои шли с переменным успехом, пока не взорвался пороховой склад, после чего британцы дружно бросились к кораблям, а русские и греки стали тушить пожары. Именно благодаря их самоотверженным действиям и отваге удалось отстоять от огня главный пороховой склад. Простые люди храбро сбивали со стен и крыш строений грозно пляшущие языки пламени. Кто шинелью, кто плащом, кто затаптывал языки пламени сапогами. В конце концов пожар был потушен.

Пока преследователи боролись с огнем, англичане без особых потерь и затруднений смогли погрузиться на корабли и выйти в море. Однако британские моряки не собирались просто так покидать негостеприимные берега Крыма. Избежав смерти с помощью чужих рук, они решили щедро "отблагодарить" своих спасителей. Отойдя на безопасное расстояние, англичане продолжили обстреливать горящую Балаклаву, намереваясь поразить невзорвавшийся пороховой склад.

Залп за залпом падали снаряды на истерзанный войной город, грозя в любой момент разрушить его до основания. Однако в дело вмешался его величество случай. Неожиданно со стороны Феодосии английские дозорные заметили какие-то огни, медленно приближающиеся к эскадре. Что это было, история скромно умалчивает. Возможно рыбачьи шаланды балаклавских греков, возможно, что-либо иное, но британцы моментально усмотрели в них русские брандеры.

Благодаря сведениям, полученным от крымских татар, союзникам было известно, что у русских еще имеются три-четыре колесных парохода, находившихся в Керчи и строго охранявшихся. Уже  дважды, имея с ними дело, британцы совершенно не горели желанием вновь встретиться с  "сумасшедшими" моряками царя Николая. Поэтому, едва только по кораблям прошел сигнал "русские брандеры!", огонь по Балаклаве был прекращен, и англичане спешно отошли в открытое море.

Когда Пелесье доложили о внезапной атаке русских на английские позиции под Балаклавой, тот не бросился на выручку попавшего в беду союзника, как это прежде до него делал генералы Боске и Канробер.

- У англичан крепкие позиции, сами справятся, - холодно молвил генерал, узнав тревожные новости из стана неверного союзника. Решение Лондона перебросить большую часть своих войск в Индию резко охладило и без того натянутые отношения двух союзных армий. Этим был недоволен Бонапарт, этим был недоволен Пелесье. и этим шагом были недовольны все французские солдаты. Открытой вражды по отношению англичан со стороны французов не было, но тайное желание вставить палку в колесо тем, кто так поспешно бросал их под Севастополем, конечно же, имелось.  

Поэтому, как только такая возможность появилась, Пелесье без колебания воспользовался ею, благо во всех отношениях он был прав. Русские непрерывно угрожали проведением ночной атаки, что не давало возможности немедленно перебросить под Балаклаву французские полки, на чем столь рьяно настаивал на этом генерал Симпсон.

Единственное на что согласился союзный главнокомандующий, так это начать быструю ротацию с передовой английских солдат из дивизии Бретона. Так же был послан гонец к генералу Гюссели с приказом: в случае необходимости оказать помощь британцам силами дивизии генерала Ожеро.  Отдавая эти распоряжения, Пелесье, подобно Пилату, умывал руки перед своими коварными союзниками в один момент переложивших всё бремя дальнейшей войны на плечи Парижа.

Когда соединения генерала Бретона приблизились к Балаклаве, всё было кончено. Британский флот к этому моменту уже ушел в море, и перед глазами генерала Бретона стояло зловещее зарево горящего города.

Конечно, англичане совместно с солдатами Ожеро попытались с ходу отбить Балаклаву у русских, но наткнулись на хорошо устроенную оборону противника. По крайней мере, так было указано в рапорте генерала Гюссели, отправленного Пелесье сразу после неудачной атаки.

Генерал писал, что русские успели подтянуть к Балаклаве большое количество пушек, а так же выставили огромное число стрелков, вооруженных скорострельными винтовками. Все это не позволило союзным войскам выбить противника с занятых им позиций.

Полученные сведения ничуть не огорчили союзного главнокомандующего, ибо полностью укладывались в его видении дальнейшей тактики войны с русскими.

- После ухода главных сил англичан Балаклава была попросту обречена. Как второй порт она не представляла большой ценности. Наоборот, для её удержания требовалось бы выделение дополнительных сил, а после "вынужденного" ухода англичан это для нас непозволительная роскошь. Так что, заняв Балаклаву русские сами того не подозревая, оказали нам большую услугу, - заявил Пелесье начальнику своего штаба генералу Бертрану, едва то зачитал ему рапорт генерала Гюссели.

- Но:

- Никаких но, Бертран, - резко оборвал своего помощника Пелесье. - Больше никаких попыток отбития Балаклавы. Я категорически запрещаю делать это, так как не желаю бросать своих солдат под русские пули и ядра ради глупого желания генерала Симпсона вернуть себе дымящиеся развалины этого паршивого городишки. У нас есть своя прекрасная гавань в Камышовой бухте и для нас этого вполне достаточно. А если генерал Горчаков попытается выбить нас оттуда, то я буду только рад этому. Пусть штурмует наши неприступные позиции на Сапун-горе, и клянусь богом, он об этом жестоко пожалеет. И тут русским ничто не поможет; даже сам черт.

Краска стыда залила лицо начальника штаба, который при всех шероховатостях и трениях, довольно лояльно относился к своим британским союзникам. Это очень не понравилось Пелесье.

- Вы меня поняли? - спросил он генерала.

- Да, - коротко ответил Бертран.

- Вот и отлично. Прикажите подать коней. Мы немедленно едем к генералу Симпсону, выразить своё соболезнование по поводу оставления Балаклавы,  - торжественно произнес Пелесье. Жизнь продолжалась.