"С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности" - читать интересную книгу автора (Поляновский Макс, Быков Илья)

Стойбище Чирево

Быков приехал к месту своего назначения — в стойбище Чирево — и через несколько дней после приезда, освоившись с новой обстановкой и людьми, начал писать дневник, точнее — записывать свои впечатления о делах и днях, проведенных в сахалинской глуши.

5 марта, в половине одиннадцатого ночи, в его тетради появились первые строки о пребывании в Чирево.

«Мы, то есть я и знакомый крестьянин, прибыли в Адатымово 2 марта. С помощью одного из местных комсомольцев мне удалось в тот же день попасть в Чирево, где обитают будущие мои ученики.

Как все гиляцкие стойбища, расположенные на берегу Тыми, Чирево отличается своей разбросанностью.

Первые же впечатления подтверждают, что некоторые гиляки занимаются сельским хозяйством: кое-где встречаются возле юрт лошади и коровы, обычно редкие на Сахалине, но есть среди гиляков бедняки, имущество которых заключается в одной собаке.

Председатель чиревского туземного совета гиляк Пимка в момент нашего прибытия в стойбище находился на реке. Он стоял на льду и энергично молотил на нем овес. Узнав о моем приезде, он немедленно пригласил меня с комсомольцем к себе в юрту и там стал подробно расспрашивать о причине моего появления.

Я сказал, что приехал обучать гиляков грамоте и политграмоте, но тут же заметил, что слово политграмота ему непонятна.

Стал расшифровывать, что вот буду учить людей читать, писать и рассказывать им подробно про советскую власть. Пимка меня повидимому понял. Он тотчас же взял ключ и повел нас к игрушечно-маленькой юрте, построенной на опушке тайги.

Когда вошли внутрь, он стал говорить, и из слов его было понятно, что эта юрта предназначена под школу и жилище учителя.

Юрта состояла из одной комнаты, грязной и пустой. Осмотрев ее, мы втроем, адатымовский комсомолец, Пимка и я, решили, не теряя времени, обойти юрты обитателей Чирево и других стойбищ, чтобы произвести запись желающих заниматься в школе!

Ходили, объясняли, рассказывали и в первый же день навербовали девятнадцать человек.

В тот же день вернулся в Адатымово: оставаться в холодной, грязной, нетопленной юрте не хотелось, к тому же надо было кое с кем потолковать. В Адатымове вечером собрались партийцы и комсомольцы, выслушали план моей работы по ликвидации неграмотности среди чиревских туземцев, дали ряд советов и постановили:

— Адатымовские комсомольцы должны побелить и вымыть юрту-школу, перевезти в нее столы и скамьи, придать ей соответствующий вид.

Не откладывая дела в долгий ящик, комсомольцы выполнили обязательство, и на другой же день мне удалось начать занятия со своими учениками.

Должен заметить, что для гиляков мой приезд — явное событие. Редко, все же появляется здесь новый человек. Они ни на минуту не оставляют в юрте меня одного. Ребята и взрослые приходят запросто, как к себе домой, долго сидят, внимательно ко всему приглядываются, особенно к развешанным по стенам плакатам. Председатель тузсовета Пимка, увидав на одном из плакатов паровоз, торжественно заявил гилякам, что на таком самом он ездил из Владивостока в Хабаровск на туземный съезд. Это было сказано с гордостью: остальные гиляки никуда за пределы острова не выезжали и паровоз даже на картинке увидели впервые.

Занятия начались в день моего переезда из Адатымово в стойбище и, против ожидания, успешно. На занятия явились тринадцать учеников из ближайших стойбищ, и среди них была одна мамка (так гиляки называют женщин). Азбуку и счет все они усваивают довольно быстро, но основы политграмоты растолковать им оказалось не легко. Как объяснить им, что означает слово «рабочий», если они отроду не видели в своей глуши ни одного рабочего. Приходилось подыскивать наиболее простые слова и примеры, которые были бы понятны для всех.

Метод, по которому я начал заниматься с гиляками, вероятно отсутствует в системе преподавания. Занимаемся так: показываю им две-три буквы, затем предлагаю повторить. После этого вручаю им ножницы и азбуку, чтоб, глядя в нее, вырезывали буквы. Вырезывают гиляки хорошо, и то, что ими было вырезано, они могут уже начертить на бумаге. Бумажные буквы их собственного производства я смешиваю, достаю одну из усвоенных уже ими, предлагаю назвать ее, после этого учу писать.

Кстати, одно из впечатлений первого дня занятий: двое моих учеников не умывались повидимому с самого рождения. Выдав каждому из них по куску мыла «Пионер», предложил им основательно помыться, затем прийти на занятия. Оба ушли и вскоре вернулись умытые, но не очень-то добросовестно. Пришлось домывать их самому.

Что еще можно сказать о первом дне занятий нашей стойбищной школы? Уже поздно, скоро одиннадцать часов ночи, но один из моих учеников сидит и старательно рисует праздник медведя.

Сторож школы — молодой гиляк — вступил в состав учеников. Он пришел из стойбища, расположенного в 15 километрах отсюда, и поселился вместе со мною в юрте. Грязен он, как и все почти гиляки. Завтра придется его основательно вымыть. Имя его я разобрал не сразу, хотя оно коротко. Зовут его — Офть.

Стойбище спит. Протяжно воют гиляцкие собаки. Ученик, рисовавший медвежий праздник, ушел, пообещав закончить свою работу завтра.

На этом пока закончу запись о первом дне в Чирево.

6 Марта

Второй день моего пребывания в Чирево начался незаурядно.

Рано утром в юрту-школу вошла молодая гилячка, молчаливо уселась на одну из скамей и опустила голову. Она не произносила ни одного слова, не смутило ее то, что я был полуодет, меня же поразило украшение на ее ушах: две серьги, сделанные из серебряной проволоки, каждая весом примерно в сто граммов. Эти серьги так оттягивали ей мочки, что они доходили до половины щеки.

По ее виду можно было предположить, что пришла она к нам в юрту не из простого любопытства, а по какому-то делу. На вопрос о цели прихода, возможном ее желании заниматься и тому подобном последовало молчание.

Офть пояснил, что по-русски она ничего не понимает. Женщина продолжала сидеть, не меняя положения, напоминая восковую фигуру в музее.

С трудом я догадался, чем вызван был ее визит. Дело в том, что, записывая желающих заниматься в школе гиляков, я старался навербовать женщин, и для этого некоторым гилячкам мною были розданы привезенные с собою стеклянные бусы.

Не иначе, как за ними явилась и эта модница. Порывшись в вещах, достал и подал ей бусы.

Схватив их, она, не проронив ни звука, стремительно выбежала из юрты.




Сахалинская гилячка с ребенком.


Я подумал: из этих вот дикарок надо вербовать учениц в нашу школу. Учить их труднее, чем заведывать учреждением, как было со мною до сих пор.

Между прочим среди моих учеников преобладают парни. На занятия является всего одна девушка. Даже бусы не помогли привлечь гиляцких женщин к учебе. Причина здесь кроется в том, что туземцы считают женщину существом нечистым, относятся к ней немногим лучше, чем к животному, и не считают нужным ее обучать.




Морской зверь — нерпа. Мясо его гиляки едят, из шкуры шьют теплые вещи.


Даже к маленькому ребенку, если это мальчик, гиляки относятся с большим почтением, чем к женщине, пусть хоть и пожилой. Это я проверил на факте: вчера в юрту одного гиляка приехал из соседнего стойбища гилячонок лет двенадцати. Гиляцкая «мамка» тотчас же стала готовить гостю угощение — чай, рыбу, нерпий жир и соленую воду: Все это она поставила на маленький столик рядом с нартой прибывшего.

Мальчик сидел со старшими, курил табак и беседовал с с ними как равный. К детям мужского пола гиляки относятся как ко взрослым, между тем женщина не имеет права сидеть за одним столом с мужчинами. Она должна есть отдельно то, что остается после мужчин.

Кое-что узнал о своих нынешних учениках. Записываю, потому что это касается гиляцкого быта и нравов.

Четырнадцатилетний Типан, сын председателя тузсовета Пимки, не может пожаловаться на одиночество: отец еще два года назад купил ему жену. Другому ученику — Чхаурну, едва насчитывающему семнадцать лет, родные тоже купили «мамку». Покупка и продажа детей — среди гиляков нередкое явление.

Недавно в Чирево произошел интересный случай: один гиляк, разошелся с женой и взял к себе дочь, девочку пятнадцати лет, которую немедленно продал другому гиляку, очевидно в качестве жены для сына.

«Покупатель» немедленно увез свою «покупку» в далекое стойбище, на западный берег Сахалина. Мать проданной девочки обиделась, но лишь по той причине, что муж не поделился с нею деньгами, вырученными за продажу девочки. Она даже ходила к председателю Пимке жаловаться, и тот сообщил о происшедшем в Ноглики.

Чем вся эта история окончится, пока неизвестно, но факты, подобные этому, здесь, к сожалению, пока еще часты. Правда, советские законы ведут борьбу с продажей детей, но Сахалин стал нашим всего пять лет назад. Здесь нужно еще много и долго работать.

Занятия в школе постепенно развертываются. Уже составились две группы — дневная и вечерняя. Трудно заниматься с первобытными учениками, но делаю это охотнее, чем обычную работу в учреждении. Гиляцкая молодежь очень способная и быстро усваивает все, о чем мы говорим на уроках. Поэтому не жаль энергии, затрачиваемой на уроки.

Сегодня, во время занятий, пришел ко мне ближайший мой сосед, гиляк Локзаин, попросил оказать медицинскую помощь его ребенку.

Освободившись, пошел к нему в юрту, очень большую, составленную из кольев, покрытых соломой, поверху засыпанную землей. Посредине в потолке отверстие: в него проникает свет, из него же выходит по трубе дым от железной печки, установленной в юрте.

Жилище моего соседа на метр врыто в землю. Вокруг стен устроены широкие нары, под ними сладко спят собаки. Грязь в юрте неимоверная.

Осмотрев ребенка, вступил с Локзаином в беседу: толковали о гиляцкой нищете. Главная причина по его мнению кроется в том, что «юколы мало, дом построить не могу, заработку нету, охота плохой, казна не помогает, потому гиляки бедный».