"Наследство" - читать интересную книгу автора (Кормер Владимир Федорович)

Владимир Кормер

Наследство

Москва

2009

ББК 84Р7-4 К66

Оформление, макет — Валерий Калныньш

Кормер В.

Наследство. — М.: Время, 2009. — 736 с. — (Собрание сочинений)

ISBN 978-5-9691-0425-9 (общий) ISBN 978-5-9691-0426-6 (т. 1)

ББК84Р7-4

ISBN 978-5-9691-0426-6

9 7859 69 10426 6

X «ИЗ ОРДЕНА»

Несмотря на полноту, он успел выйти наружу; в тишине тесного деревянного дома было слышно, как они, целуясь, приветствуют друг друга на пороге; потом, оступаясь, они перешли в прихожую. Гость снял пальто.

— Давайте, давайте я вам помогу. Поухаживаю за вами, как за архиереем, — приговаривал отец Владимир.

Дверь в проходную комнату отворилась. На пороге стоял невысокий худенький человечек лет пятидесяти и медлил войти, оглядывая присутствующих большими, навыкате, светлыми, детскими, немного сумасшедшими глазами.

Уже с порога, еще до того, как он успел сказать что-нибудь, по костюму, довольно простому и, может быть, даже недорогому, но какого-то неуловимо непривычного вида, стало понятно, что перед ними иностранец. Они посмотрели на его ноги; башмаки тоже были простые и заляпаны грязью, но также чем-то отличались от башмаков, какие они видели на улицах Москвы и в каких были сами. Еще через секунду он поздоровался — по-русски, чисто и почти без акцента; опять, как и в одежде, было всего лишь несколько ничтожных отклонений, чуть навраны интонации, чуть больше, чем надо, повышен конец фразы.

— Вот прошу, — пригласил гостя отец Владимир, — это вот все наша братия. А это… гм-гм… Григорий… месье, — он замялся и засмеялся, хмыкая, показывая, что ему неудобно было называть взрослого человека просто по имени, прибавлять «месье» они не умеют, а отчества иностранцу не положено, и надо что-то придумать.

— Григорий Григорьевич, — отчетливо подсказал тот, поняв затруднение, и сам громко засмеялся тоже. — Ничего, я уже второй раз в России, приезжаю в Россию, — поправился он, — и привык. Прошедший раз я жил в общежитии Университет и студенты называли меня так. Я привык. Это не менье удобно.

Мелик оглянулся, и по тому, какое торжество блеснуло в его взгляде, Вирхов понял, что ему (Вирхову) оказано большое доверие.

Священник тем временем представлял гостю свою братию, и Вирхову показалось, что Григорий Григорьевич, хотя и улыбался всем и каждому, улыбнулся Мелику так, как будто они уже не один раз виделись прежде, а Мелик не удержался и тут же подчеркнул это, преувеличенно свободно и фамильярно пододвинув ему кресло, где только что сидел изящный светский юноша; гость отказывался, норовя усесться на стул.

— Это ничего, ничего, — бодро воскликнул отец Владимир, — мы сейчас все равно организуем чай и пойдем на кухню, здесь это несколько затруднено.

— Из самовар? — живо поинтересовался гость.

— Нет, самовар сейчас ставить сложно, попьем из чайника на сей раз, — сказал отец Владимир.

Мелик, решив теперь, что тот допускает слишком большое нарушение конспирации, посмотрел на него предостерегающе.

— Конечно, конечно, очень хорошо, — закивал Григорий Григорьевич. — Шайник тоже очень корошо.

Отец Владимир и второй из молодых людей — с реденькой бороденкой — куда-то исчезли; где-то за перегородкой они совещались с попадьей, что дать к столу.

Остальные уселись, посматривая на гостя. Он немного стеснялся, что было странно в этом седом человеке, и голубые навыкате глаза его казались беспомощны.

— Так вы сейчас тоже в Университете? — спросила Таня, воодушевляясь желанием ему помочь.

— О нет, я прошедший раз был в Университете. Я был здесь летом прошлого года. Тогда я жил в Университете. Теперь я живу в гостиница «Украина». Вы знаете?

— Да, разумеется, — как нельзя более светски кивнул изящный юноша, почувствовавший себя наконец-то в своей стихии. — Но ведь вы приехали не как турист?

— О нет, нет, — замотал головой тот. — Я приехал не как турист. Я приехал… Как это называется?

— В командировку, — подсказал Мелик.

Тот прислушался, совпадает ли это с тем, что запомнилось ему, потом неуверенно согласился:

— Да, командировка.

— Простите, — извинился светский юноша, — отец Владимир рассказывал нам, что вы занимаетесь литературоведением.

— Меня занимает русская литература, — твердо выговорил гость.

— Какого периода? — живо переспросила Таня.

— После революция. И до, и после. — Он был рад, что выразился так чисто по-русски. — Но больше после, — совсем смело сказал он.

— Это очень характерное время, — веско, но и деликатно заметил светский юноша. — Время, безусловно, заслуживающее самого пристального изучения, но не в узколитературном, а в широком общекультурном плане.

— Да, да, — подтвердил гость. — Скажите, что особенно вы считайте важный?

Тот, как и получасом раньше, солидно откинулся в кресле, которое снова не без удовольствия занял (потому что гость так и не согласился сесть туда), и произнес довольно непринужденным тоном:

— Мне представляется наиболее интересной проблема взаимоотношений государства и Церкви. Разумеется, это надо понимать шире, учитывая ряд привходящих моментов: например, Церковь и интеллигенция. Заодно необходимо было бы проанализировать смежную проблему взаимоотношений интеллигенции и государства.

— Особая тема здесь — это тема обновленческой церкви, — вставил Мелик.

— О, да. Обновленческая церковь очень интересно! — воскликнул гость. — Это очень интересный theme. Я читал об этом книга, — от волнения он начал говорить хуже, — книги.

— Краснов-Левитин, — подсказал Мелик.

— О да, да. Краснофф-Левитин. Это ошень важная проблем для нас. У нас тоже есть люди, которые говорят: священник не должен иметь целибат. Он может жениться, раз, два, три… — отгибая пальцы, он засмеялся. — О, это большая проблем.

— Ну, у вас это было по-другому, — заверил изящный юноша. — У нас обновленческую церковь курировало непосредственно ГПУ. Хотя, безусловно, обновленческие тенденции существовали до революции.

«Мой ученичок!» — успел шепнуть Мелик Вирхову.

— Но ведь в католической церкви совсем другое! — с возмущением и ужасом сказала Таня.

— О да, да, я шутил, — объяснил Григорий Григорьевич. — Конечно, у нас нет ГПУ.

— И совершенно иные задачи стоят перед Церковью, — настаивала Таня.

— Ода.

— Но в чем-то наше обновленчество, в его чистой форме, ставило те же задачи, — заметил Мелик.

— В чем-то да, но все-таки это ужасно — сравнивать наших обновленцев с католиками, — сказала Таня, трогательно сжимая на груди руки.

— Почему? — нарочито спокойно удивился Мелик. — В конце концов, суть одна и здесь и там. Церковь пытается найти какие-то формы существования, которые соответствовали бы современному, изменившемуся с тех пор, как впервые было проповедано Евангелие, миру. В этих попытках возможны известные злоупотребления. Но они возможны не только здесь, в Православии, они были и на Западе. История знает их немало.

Гость засмеялся, вовсе не возмущаясь, а радуясь, наоборот, этой внезапной живости русской беседы.

Отец Владимир, распорядившись на кухне, вошел сюда, но сел не на свое место, а на ручку кресла изящного юноши.

Григорий Григорьевич восторженно обернулся к нему:

— О, вы видите?!

— Да, тут серьезные спорщики, — захохотал священник.

Таня, которой передалось сейчас же это радостное, восторженное состояние, проникаясь любовью к этому милому, немного наивному человеку и не желая больше сдерживать себя, сказала:

— А ведь мы даже не знаем, откуда вы. Я, по крайней ме ре, не знаю.

— О, Григорий Григорьевич побывал, наверно, всюду! — снова развеселился отец Владимир.

— Да, я много бывал всюду, — подтвердил Григорий Григорьевич, но скорее печально, чем весело. — Я жил в Германии, Франции, Англия. Я воевал в Африка. Потом я жил в Америка и Америка Латин. Потом Испань. Сейчас я живу в Испань.

— Замечательно, черт возьми, — воскликнул Вирхов, тоже поддаваясь тому же блаженному настроению, что и Таня, хотя сам Григорий Григорьевич был теперь несколько мрачен.

При слове «черт» отец Владимир незаметно перекрестился. Юноша с редкой бородкой показался в это время из-за портьеры, улыбаясь и блестя глазами, и дал знак, что все готово. Легко поднявшись, отец Владимир пригласил их:

— Ну что ж, пойдемте откушаем чаю.

Пропуская остальных, Вирхов и Мелик на мгновение задержались в проходе, и Вирхов тихо спросил:

— Так что? Кто это? Что все это значит?

— Только тихо, — предупредил Мелик. — Это какой-то большой человек. — Он покрутил неопределенно пальцами. — Только тихо, — повторил он, — я тебе скажу, но ты сам понимаешь: никому ни намека.

— Ну разумеется.

— И даже этим не показывай, что знаешь. — Да.

— Гм… Ну, словом, он, скорей всего, из ордена…

— Из ордена? Из какого?

Вирхову показалось, что Мелик немного смутился.

— Не знаю, — с неудовольствием сказал тот. — Не знаю, точно ли он в ордене. Этого никто, кроме его начальства, я думаю, не знает. Но, во всяком случае, какие-то связи у него есть.

— Здорово, — восхитился Вирхов.

— Но ты молчи. Ни слова. Понятно?

— Да, конечно.

Перешли в маленькую кухню, помещавшуюся тут же, за стеной; большая, должно быть, была внизу. Здесь стояли газовая плита на две конфорки, немецкий кухонный гарнитур, беленькие шкафчики, маленькие разноцветные табуретки и столик на жиденьких ножках. В углу висели две иконки и на стене распятие.

— Ну что ж, прочитаем молитву, — энергично сказал отец Владимир, немедленно принимаясь читать.

Все повернулись к иконам. «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении…» — читал священник. Григорий Григорьевич из уважения к собравшимся крестился как православный.

Уселись. Закуска не была обильной: бутерброды с сыром, печенье. Вина не дали по случаю поста.

— Ну так о чем же вы тут успели завести диспут? — спросил отец Владимир.

— Трудно определить сразу, — сказала Таня, все еще не остывшая от своего восторга. — Пожалуй, что о Церкви в современном мире.

— Вот как? Значит, быка за рога! — громогласно захохотал отец Владимир. — Ну что же. У Церкви и в современном мире, как и раньше, одна задача — свидетельствовать вечное и нетленное Слово Божие… Его, безусловно, можно свидетельствовать по-разному, но суть всегда одна.

— Да, — согласился Мелик, видно, тоже увлекшись и забыв о том, что хотел быть сегодня сдержан и почтителен, — но Церковь двадцатого века должна говорить с человеком двадцатого века, а не третьего и не тринадцатого. С тех пор изменились слова, изменились значения слов. Мы, например, не можем быть абсолютно уверены, что знаем, что понимал Никейский собор под словом homoousious.

— Я предпочел бы говорить, — перебил его отец Владимир, — не «Церковь двадцатого века», а «Церковь в двадцатом веке». Есть христиане двадцатого века, но, строго говоря, нет Церкви двадцатого века, так же как нет и не может быть Евангелия двадцатого века. Церковь, подобно Евангелию, одна и едина, идет через все века. Хотя, безусловно, язык, культовые формы и формы церковной жизни могут изменяться и изменяются очень сильно. Как сказал Папа Иоанн XXIII, «субстанция, сущность христианского учения, содержащаяся в Символе Веры, — это одно, а ее формулировка — это совершенно другое».

— Так вот, речь и идет о том, чтобы соотнести с данной нам в Откровении истиной, — сказал Мелик чуть нервно, — о которой мы как христиане знаем, что она вечна, абсолютна и окончательна, соотнести с этой истиной существенно неполные, относительные и изменчивые представления мира, где мы живем. Это чрезвычайно трудная задача. И я полагаю, что она гораздо трудней на самом деле, чем думают даже многие из тех, кто, казалось бы, серьезно глядит на вещи, — прибавил он, не удержавшись.

Вирхов понял, что это, по всей вероятности, был их старый спор.

— О, это очень интересно, — сказал Григорий Григорьевич. — Я ошень внимательно вас слушай. Мне хочется слушать, что говорят об этом у вас… Я сам много думал, как проповедовать Gospel… Евангелие теперь, молодым людьям, которые не верят в Бога. Не только молодым людьям. Мне интерьесно, что об этом думайте вы, — тщательно, по слогам произнес он.

Мелик, однако, уже дал волю раздражению (Вирхов подумал, что последние дни он был вообще несдержан, что-то постоянно выводило его из равновесия) и опять слишком резко сказал, к неудовольствию отца Владимира:

— Прежде всего нужно полностью дать себе отчет, что современный мир стал по преимуществу атеистичным. Нужно понять это, понять, почему это так.

Священник и Таня с некоторым сожалением смотрели на него.

— Да, мы должны это понять, — угрюмо повторил Мелик.

— Мир сей во зле лежит! — бойко вставил юноша с редкой бороденкой.

Все засмеялись. Прихлебывая чай из стакана в большом серебряном подстаканнике (у остальных были чашки), отец Владимир возразил:

— Нет, мы, христиане, не можем так запросто отдать этот мир врагу человеческому. Этот мир, он также и Божий мир. «И увидел Бог, что это хорошо».

— И кроме того, мы не можем не думать об участии Промысла в наших земных делах, — тихо, потупясь, прошептала Таня. — Это порою трудно себе представить, особенно человеку неверующему… Но если веришь…

— Бог хотел, чтобы человечьек увидьел все, — сказал Григорий Григорьевич наставительно. — Это есть Провиданс, Промысл Божий. Все увидьел и… approbation… Как это по-русски?

— Испытал бы себя, вы, наверно, хотите сказать? — с выражением крайнего испуга спросила Таня.

— О да. Испытал бы себья. То the task of developing his human potential. Я буду говорить английский, если не знай русский слов.

— Чтобы он полностью развил бы свои человеческие возможности. Чтобы он выявил себя. Это очень верно, — одобрил отец Владимир.

— О да, да.

— Но если так, если Богу, как вы говорите, желательно, — начал Мелик, — лишь выявление само по себе, безотносительно к понятию добра и зла, то, следовательно, мы должны будем считать теологически оправданными, должны будем с богословской точки зрения признать очень многие вещи, случившиеся в истории. Что вы думаете, например, о социализме?

— О, социализм это не плохо! Мы в Европе думаем о социализм! — воскликнул Григорий Григорьевич. Весь сияя, он повернулся к отцу Владимиру. — О, я знай, я много спорил в Университет со студенты. Я говорил: у нас тоже есть плохие…

— Стороны, — подсказал тот.

— Да, стороны. Вы не увидели того, что увидели мы. Это есть абсолютизация.

— Ну хорошо, это отдельный вопрос, мы еще поговорим об этом, — спохватился Мелик, боясь, что спор уйдет на эту бесплодную почву. — Здесь ведь можно спросить и иначе… — Он убедился, что Григорий Григорьевич слушает его, и продолжал: — Ведь, выявляя себя, как вы говорите, свои возможности, до конца, современный человек становится в наши дни уже не только социалистом, но и атеистом. Вы считаете, что социализм совместим с христианством… Не будем сейчас об этом спорить. Возможно. Наш опыт в этом отношении, к сожалению, слишком своеобразен. Меня лично очень интересует эта тема, и я хотел бы как-нибудь пого ворить с вами об этом. Но сейчас вернемся к тому, что, выявляя себя, современный человек часто, увы, проходит через атеизм. Этого отрицать нельзя.

— Да, нельзя. — Григорий Григорьевич весь подобрался, загораясь волнением честолюбца и от волнения начиная говорить все хуже: — Человьек не вьерит больше, что Бог сушчествует. Человьек потерьял осчущений Его живой присутствий. Я думай, что это есть ошенъ карашо. Человьек боялся Бога. Но был прьикован к Ньему. Он жил в страхе перьед Тайна, раскрыть который не мог! Он жил в страхе перед трансценденций, перьед nihil, о да, перед ничшто. Теперь, на протяжений веков, человьек убедился, что Бог ушел из этого мир, оставил его.

— Что в некотором смысле Бога нет? — заметил Мелик.

— О да. И человьек может возрадоваться, что избавлен от… необходимость иметь трансцендентный оснований. Избавлен от… from any kind of awesome mystery. (— От любого рода устрашающей мистерии, — вся трепеща, однако буквально, перевела Таня.) — О да. От любви… ultimate norme. Да, оконшательный норма поведьений. Вообсше от что-то запределный. Человьек находит себья теперь свободный от Бога для полнота жизни и энергии во времени и пространстве, в мире! Мы можем радоваться и творить в этот мир, в этот плоть! Трансцендентный бытие угнетает человьека. Только без него мы обретаем свобода. Всевышний Бог видьел это и в акте своей неизречьенный любовь к грешный человьек, чтобы достигайт оконшательный примирьений, Он избрал этот дорога и уничштожил себя сам.

Все невольно затаили дыхание, поражаясь этой прыткости западноевропейского ума, так легко обнажающего самые корни вещей.

— Бог умер, — продолжал между тем Григорий Григорьевич. — Вот последний и оконшательный истина нашего днья. Он умер, убил себя во Иезус Кристос. Иезус Кристос был воплотьившийся Бог. В нем Бог, трансцендентный и всемогусший Господь, истошник и основаньий бытия, приньял образ раб, стал человъек, и распьят, и умер…Здьесь… весь моешь, заключенный прьеждье в бытии за пределы наш мир…is released into the world, — сказал он, не найдя, как это будет по-русски.

Таня сидела, прижав руки к груди, вздрагивала, когда Григорий Григорьевич делал слишком резкие ударения, и не сразу нашла нужное слово.

— Неважно, — сказал отец Владимир. — Переводите: внесена в этот мир.

— О да, — кивнул Григорий Григорьевич. — В этот мир. Куда Бог вошел через Иезус Кристос. Трансцендентный царство теперь пуст. Это сдвигает наш интерес с запред'елный Бог к человьек. Избавляй нас от тяжелый страх. Это есть искупительный событий.

— И в этом заключается провиденциальность. Промысел Божий. — Таня попыталась принять тот же вид, что был у отца Владимира.

— Ода.

— А как же Армагеддон?

— О, вы имеете в виду сражений перед Страшный суд? — уточнил тот. — Я думаю, человьек сам себье есть этот посльедний сражений!

— Но ведь это ужасно — так думать! — вскрикнула Таня, порывисто оборачиваясь за помощью к отцу Владимиру. — Мы же не можем так думать, мы же молимся, чувствуем живое присутствие Бога.

— Ну, ведь это же в символическом смысле, — успокоительно и со смешком возразил отец Владимир. — Я думаю, что в символическом смысле это верно.

— Ах, в символическом, — смутилась Таня. (Вирхов глядел на нее со все большим удивлением.) — Тогда, конечно, это верно. Если так, то это давно известно, — сказала она, еще немного ежась. — И Беллармин, и другие в XVI веке уже писали об этом.

Отец Владимир уже совсем весело взмахнул рукой:

— Вот видите, какие у нас тут знатоки.

— Конечно, — сказала Таня, рдея от похвалы и воодушевляясь. — В XVI веке, когда начался хаос Возрождения, после того как в Средние века был уже достигнут, казалось, идеал христианской жизни, они должны были объяснить себе, почему то, что представлялось им таким прочным и совершенным, вдруг оказалось ненужным Богу и рухнуло. Они действительно объясняли себе это похоже. Они считали, что Бог хочет дальнейшего развития человека, и опыт Средних веков недостаточен, чтобы раскрыть человека в его полноте.

— О да, да, — закивал Григорий Григорьевич. — Вы читайте это? Это удивительно. У нас совсем никто это не чи-тайт. Скажитье, как ваше имя. Я не услышал в первый раз.

— Таня, Татьяна Манн.

— О-о, — протянул он с несколько непонятным выражением, будто что-то припоминая. На его лице отразилось было удивление, брови кустиками полезли наверх, но он взял себя в руки и спросил, будто бы восхищаясь уже только ее интересом к Беллармину:

— Я сам недавно читал о Беллармин… и о другие, о Молине… вы знайте? — (Она кивнула.) — Я читал о них книга рёге Michel… о, я забыл фамилий. Проклятый памьять. Я бы хотьел говорил с вами об этом еще… Не сейчас, сейчас мне надо скоро уходить. Я хотел бы еще увидьеть вас однажды.

— Да, конечно, конечно, — вспыхнула Таня. — Мы сейчас поедем вместе домой, и я дам вам свой телефон.

— Мы же собирались в Покровское с вами, — вполголоса сказал Вирхов.

— Нет, нет, я не еду в Покровское, я не могу, — быстро ответила она, уклоняясь от взгляда и снова обращаясь к Григорию Григорьевичу. — К сожалению, в Москве нет ни одной книги Беллармина, нигде в библиотеках, по-моему, нет.

— Я вам буду присылать, — обрадовался Григорий Григорьевич. — Я напишу сейчас, когда я еще в Москве, чтобы мне прислали.

— Спасибо, спасибо, — растроганно благодарила Таня.

Григорий Григорьевич между тем вынул хорошенькую черненькую записную книжку с золотым карандашиком и, полистав ее (она была с дневником), сообщил, что позвонит в пятницу с утра.

* * *

Они посидели еще немного; разговор пошел о чем-то незначительном: отец Владимир и светский юноша рассказывали о книгах, которые им удалось найти за последние недели, но Вирхов внимательно и с удовольствием слушал, стараясь запомнить новые для него имена и названия ученых трудов по религиозной философии и истории. По Таниным замечаниям тоже то и дело обнаруживалось, что и она прекрасно знает и даже читала многое из того, о чем сам отец Владимир иногда только слышал, но не мог достать. Вирхов торжествовал, покоряясь очарованию филологической мудрости, перед которой вообще всегда благоговел, совсем не владея ею.

В глубине души ему только было неудобно, что он совсем не беспокоится, умер на самом деле Бог или нет, — ему просто было приятно сейчас вдруг так запросто присутствовать здесь, быть в том кругу, куда он, в сущности, всегда мечтал войти, оказаться достойным наконец приобщиться той культуре, которой ему всегда так недоставало. Он представил себе, как сблизится с этими людьми, с этой средой, узнает то, что знают они, и был горд собой, повторяя себе, что заслужил, выстрадал это всегдашней своей готовностью признать собственное несовершенство, всегдашним недовольством собой, стремлением, насколько в его силах, это несовершенство избыть. Особенно понравился ему светский юноша: молодой человек, несомненно, не был заурядным снобом, он именно хотел, как и сам Вирхов, быть европейцем, хотел вырваться с обычного уровня поведения, держать себя так, как должен был держать себя воспитанный русский человек прежде; так, как если бы (…).

Между тем гости стали собираться. Уже в прихожей Вирхов снова спросил, поедет ли Таня в Покровское, как было договорено.

— Нет, нет, — сказала она. — К сожалению, уже поздно. Уже смеркается. Мне надо домой. Меня ждет мой ребенок. Мама сейчас там. Нет, нет, очень поздно.

— Так, может быть, мне проводить вас? — предложил он, боковым зрением улавливая гримасу, перекосившую лицо Медика.

Она взглянула в ту сторону тоже.

— Нет, нет, — тихо ответила она. — Смотрите, сколько народу. Я прекрасно доеду. В следующий раз. Позвоните мне завтра.

Мелик стал прощаться с отцом Владимиром и своими молодыми людьми. Григорий Григорьевич, чувствуя какое-то напряжение в воздухе, но не относя его к себе (возможно, он предполагал, что из-за недостаточного знания языка упустил что-то сказанное слишком быстро), только оглядывал всех своими голубыми глазами и вскидывал брови.

Окончательно распростились уже на улице. Молодые люди, Григорий Григорьевич и Таня свернули за угол, к остановке автобуса. Вирхов видел, как Таня последний раз быстро оглянулась и помахала им рукой. Он был раздражен, но махнул рукой тоже.