"Наследство" - читать интересную книгу автора (Кормер Владимир Федорович)

Владимир Кормер

Наследство

Москва

2009

ББК 84Р7-4 К66

Оформление, макет — Валерий Калныньш

Кормер В.

Наследство. — М.: Время, 2009. — 736 с. — (Собрание сочинений)

ISBN 978-5-9691-0425-9 (общий) ISBN 978-5-9691-0426-6 (т. 1)

ББК84Р7-4

ISBN 978-5-9691-0426-6

9 7859 69 10426 6

IX «АРМАГЕДДОН»

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, что такое Армагеддон? — Маленькая, остренькая, веснушчатая дама с пышными каштановыми волосами понизила голос почти до шепота.

— Да, и я тоже хотел узнать, — страшно теряясь, подался вперед молодой человек сбоку от нее. — Я слышал, что Григорий Нисский и Григорий Богослов были братья, это правда?

Они сидели в узкой угловой комнате; отец Владимир занимал половину дома, в другой половине жили, кажется, родители жены. Письменный стол справа от двери загородил большую часть помещения. На столе стояла пишущая машинка, накрытая вышитой салфеткой, полка с книгами (были видны несколько роскошно переплетенных красных томов «Добротолюбия»), проигрыватель, маленький приемник, какие-то бронзовые вещицы, подсвечник, череп, в середине на полке выделялась голова Данте из черного металла или тонированного гипса. На этой же стене, над столом и вокруг, висели большое резное распятие, фотографии и картины в рамочках: два или три портрета Владимира Соловьева, репродукция с картины Нестерова «Философы», изображающая Сергия Булгакова еще в пиджаке и плаще и Флоренского в рясе, а также бесчисленные портреты каких-то неизвестных седобородых монахов, старух монахинь и священников. По левую руку от стола в торцовой стене пристройки было окно, задернутое легкими шторками с современным веселеньким абстрактным геометрическим рисунком, и дальше в углу — киот и складной аналой с большою Библией, заложенной широкими лентами. Иконы, в основном старые, без окладов, развешены были также и над окном, и на другой стене, слева, возле стеллажа с книгами. Уставленные ровно, корешок к корешку, книги выдавали библиофильские наклонности хозяина. Сразу же бросались в глаза толстые многотомные немецкие и английские церковные словари и энциклопедии, но вообще книги размещены были по чину. Внизу стоял «Брокгауз», рядом с ним «Еврейская энциклопедия», на полке повыше шли книги по естествознанию и географии, еще выше помещалась этнография и антропология, после начиналась история, за нею философия, и на самом верху религиоведение и святоотеческая литература. Книги были все в хорошей сохранности, заграничные в суперобложках, многие переплетены в красивые узорчатые ткани. Пыли нигде не замечалось.

Народу в комнате было не очень много, но сидели тесно друг подле друга, около растворенной в проходную комнату двери с отдернутой занавесью; не уместившиеся здесь, придвинув стулья, расположились позади в проходной комнате, через которую время от времени пробегали поповские дети, мальчики лет восьми и десяти; слышно было, как потом они толкались в тесных сенях, хлопала дверь на улицу, взлаивала собака; несколько раз проходила жена.

Сам хозяин, большеголовый дородный мужчина лет сорока или даже моложе, похожий на ассирийского царя Ашшурбанипала, но только с светлой, красиво вьющейся бородкой, в узорчатом покупном свитере, облегавшем его полное тело и заметное брюшко, в брюках и домашних туфлях, сидел лицом к посетителям, боком к столу, заняв все пространство между столом и книжными полками.

Он был весел, держался уверенно, говорил привычно ровно, хорошо ориентируясь иногда одновременно в нескольких разговорах.

— Армагеддон, — отвечал он. — Имеется в виду поражение ханаанских царей при Мегиддо. Мегиддон находится в Галилее, недалеко от Назарета. Сказано: «Сразились Цари хаанские у вод Мегиддонских, но не получили нимало серебра». В Откровении Иоанна Богослова говорится, что готовящееся последнее сражение с Антихристом окончится для него тем же, чем был для царей ханаанских Армагеддон, то есть решительным поражением! А как ваша матушка? Я так давно вас не видел и питаюсь одними слухами, — без перехода обратился он к Тане, но тут же вспомнил и о Григориях. — Ах, да, сначала с вами…

Вирхову досталось место возле самой двери, он сидел на белой, принесенной из кухни табуретке. Пока отец Владимир отвечал на вопрос об Армагеддоне, Вирхов, склонив голову набок, с интересом рассматривал книги, обстановку, пластик и коврик на полу, дорогой блестящий торшер в передней комнате и присутствующих.

Кроме Мелика, двух его молодых людей и Татьяны, здесь была еще группка, пришедшая раньше, — эта дама, спросившая об Армагеддоне, и трое молодых людей, в числе которых и юноша, интересовавшийся Григориями. Между этими четверыми существовала какая-то связь, что было заметно с первого взгляда по тому, как они смотрели один на другого, ища поддержки и помощи, причем дама осуществляла как бы интеллектуальное руководство, но настоящим центром была угрюмо и упорно молчавшая, но, вероятно, имевшая что-то сказать личность в выцветшей ковбойке и драном вязаном жилете, из которого торчали крепкие узловатые плечи. Аицо этого человека было длинно и в складках, глаза серы, борода не стрижена, голова обрита почти наголо.

Все чувствовали себя неловко. Даже, как показалось Вирхову, Таня — хоть она и была знакома со священником давно и он явно обрадовался ей — вела себя неестественно, как-то пугливо, в тон той пышноволосой даме, понижая голос. Вирхов и сам не знал, как ему вести себя, и испытывал известное смущение. То же двое других незнакомых молодых людей (из которых один осмелился спросить про Григориев), сидевших с застылым выражением лиц.

Разговаривали в основном священник и дама, да изредка вставлял какие-нибудь реплики Мелик и совсем редко — Таня. Из Меликовых молодых людей первый — вчерашний изящный светский юноша — совсем оцепенел от презрения к профанам и, поджавши и без того тонкие губы, недвижимо сидел в кресле глубоко в первой комнате. Скрестив руки на груди и положив ногу на ногу, он только нервно подрагивал ногой, и пышноволосая дама, затылком чувствуя его неприязнь, каждый раз испуганно озиралась на это почти не приметное другим подрагивание. Второй держался свободнее и отчасти развязно, то и дело громко хохоча и хихикая высоким, еще не оформившимся юношеским фальцетом там, где отец Владимир и Мелик улыбались.

Те четверо, как нетрудно было понять, тоже были здесь первый раз, визит их не был запланирован на сегодня, и Мелик обнаруживал недовольство, что они здесь. Несколько раз он позволил себе поморщиться, на что отец Владимир тоже незаметно, как бы оправдываясь, разводил руками, но одновременно делал успокоительную гримасу и однажды даже сказал вполголоса среди совершенно иной речи: «Ничего, ничего, все нормально».

— А в чем дело? — наклонившись, спросил Вирхов у Мелика.

— Да понимаешь, тут еще один человек должен прийти, которого этим идиотам видеть не нужно было бы.

— А кто они?

— Да какие-то идиоты, — повторил досадливо Мелик. — Это жена вон того, бритого. А сам он? Не знаю, инженер какой-то, но, по-моему, шизофреник. Видишь ли, хочет креститься, но обязательно только в старообрядческой церкви. Чистоты хочет. Эта церковь, видишь ли, продалась Антихристу, а та нет. Ходит к ним. Они его сначала гнали, а теперь вроде бы ничего, притерпелись… Там ведь знаешь какие порядки; на пять минут к службе опоздал — иди домой. Хуже, чем на партсобрании… Подожди, он сейчас заговорит, сам увидишь.

— Отец Володимер, — и в самом деле, неправдоподобно окая, басом заговорил наконец новоиспеченный старообрядец. — Объясните, вы признаете значение науки? Нужна она, как нас пытаются убедить, или нет?

Священник мотнул головой не без юмора и с готовностью сказал:

— Ну разумеется. Бог дал человеку мир во владение для того, чтобы человек осваивал этот мир, преображал бы его. Наука играет в этом не последнюю роль. Почитайте книгу «Философия хозяйства» отца Сергия Булгакова. Не читали? Очень рекомендую. Хотя, конечно, нужно предостеречь и от излишнего преувеличения ее роли. Человек ведь обладает удивительной способностью извратить вообще все, чего ни коснется. Вот вам пример — Индия. Я только что прочел одну книжку. — Он действительно взял со стола издание Географгиза в бумажной обертке. — Какая страна! Пятьсот миллионов. Сотни людей лежат вдоль дороги в канавах. Полицейский идет вдоль дороги с плеткой или крючком, за ним арба. Он ударит, кто жив — тот встанет, мертвого — крючком и на арбу. Вот вам пожалуйста. Только наука может их спасти.

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, — снова вмешалась идиотка с пышными волосами, — а Кришнамурти жив?

— Я, к сожалению, последнее время ничего о нем не слышал, — по-прежнему спокойно отвечал священник. — Последний раз я читал о нем в одном английском журнале.

— Одну минуту, отец Владимир, — перебил его старообрядец, приняв тяжелый «мужицкий» недоверчивый вид, будто он подозревал, что, уцепившись за другую тему, тот хочет уйти от ответа на его вопрос. — Одну минуту. Давайте продолжим об этом, — грозно сказал он.

— Да, об этом, — живо отозвался отец Владимир, снова смеясь и перебирая в пальцах бороду. — Разумеется. Сейчас покончим и с этим, — воскликнул он. — Вот вам другой пример. Эротика, секс. — (Жена старообрядца покраснела.) — Все мы знаем людей, только этим и живущих. Это, конечно, очень нехорошо. Однако кто из нас скажет, что этого не существует вообще? Задача, следовательно, заключается в том, чтобы суметь сочетать и то и другое… Что я имею в виду?.. Суметь остаться человеком и не забыть Бога.

— А разве наука может существовать в сравнении с вечностью? — вновь грозно спросил старообрядец.

— Гм… — поперхнулся отец Владимир, но скорее играя на других гостей. — Как говорит русский философ Георгий Федотов, нужно жить так, как будто завтра конец мира, а работать, творить так, как будто впереди вечность…

Какая-то еще мысль, видно, все же сбивала его, и он снова, уже по-настоящему запнулся.

— Значит, вопрос ставится так, — продолжал он после запинки. — Правомерна ли культура, если завтра конец мира? Иными словами, зачем все это? — Его доброе лицо погрустнело. — Я, собственно, привел только что слова, которые дают в какой-то мере ответ на этот вопрос. Можно привести и другой пример. Однажды к Людовико Гонзаго, девятилетнему мальчику, игравшему в мяч, подошли взрослые и спросили: «А что бы ты делал, Людовико, если б узнал, что завтра конец света? — Что бы я делал? — сказал он. — Я продолжал бы играть в мяч…» Вот как он ответил. Конечно, он был святой, он и так был в Боге… ему, разумеется, можно было играть в мяч…

— А что вы делали бы, если бы узнали, что завтра конец света?

— Что я делал бы? — задумался священник.

— Я надеюсь, ты позвонил бы нам, отец Владимир, — вставил Мелик.

Все, кроме инженера-старообрядца и его жены, не понявшей шутки и озиравшейся, засмеялись.

— В самом деле, что делал бы я? — повторил отец Владимир. — Нет, не знаю… Хорошо было бы написать такую книгу — «История ожиданий конца света». Ведь этого всегда ждали. Всегда людям та эпоха, в которую жили они, представлялась самой страшной, самой апокалиптичной. А следующие поколения только усмехались… Но что буду делать я?.. Апостол Павел говорит, что надо продолжать выполнять свое дело… Но я, пожалуй, не смог бы… Я должен был бы проститься со многими, у многих просить прощения…

— Вы не сказали еще, что Церковь всегда очень строго осуждала ереси, связанные с гипертрофией апокалиптических ожиданий, — быстро и тихо, испуганно заметила Таня.

— Простите, — воспользовавшись мгновением, прежний молодой человек решился опять задать заготовленный еще дома вопрос (как стало ясно теперь — норовя выйти из-под контроля старообрядческой четы), — простите, я хотел узнать, а верно ли, что евреи прощены Папой? И может ли земная власть отменить наказание, назначенное Богом?

— Верно. Может, — отвечал отец Владимир сразу им обоим, не особенно вникая в смысл и не желая отвлекаться от темы, которая чем-то задевала его; или он знал, что старообрядец все равно не даст ему оставить ее, а профессиональная гордость требовала при этом, чтобы он дал исчерпывающий ответ. — Это очень серьезный вопрос, — вздохнул он. — Правомерны ли все наши занятия, если завтра конец мира. Ну пусть не завтра, пусть через пять, через десять лет…

Он посмотрел странно, тоскливо: ему явно хотелось окинуть взглядом свое уютное жилище, портреты на стенах, бюст Данте, книги. Он поднял на секунду глаза и тотчас опустил их.

— Не знаю, не знаю, — сказал он. — Наверно, все-таки надо продолжать делать свое дело, — сказал он суше, чем ему хотелось. — Но одновременно, разумеется, необходимо внутренне готовить себя, как нам и положено, к иному, — засмеялся он, показывая ровные белые зубы и окончательно стряхивая с себя печаль. — Так ведь говорят наши трапписты, встречая друг друга? — обратился он к Тане. — У нас тут такие специалисты, — как бы представил он ее тем. — Вот кто должен был бы отвечать на наши вопросы. Мы устроим как-нибудь диспут, обсудим все эти вопросы, различные точки зрения. Хотя, безусловно, точка зрения у нас одна — церковная, — хорошо поставленным голосом воскликнул он.

Наступило молчание. Вирхов глядел в окно, где виднелись еще голые верхушки яблонь, несколько подрезанных тополей поодаль, крыши соседних домов и из них подымающиеся, подступившие вплотную серо-голубые новые дома, еще не заселенные и не крашенные. Было три часа пополудни.

— Ну что ж! — по-прежнему бодро произнес отец Владимир, посмотрев на часы.

Старообрядец, не успев еще заматереть по-настоящему, тотчас же понял, что это относится к нему, и, поспешно и даже смущенно, к удивлению Вирхова, поднявшись, дал знак своим. Те стали прощаться, перейдя совсем на шепот и шепотом же прося отца Владимира дать им что-нибудь почитать.

Тот задумался или, вернее, изобразил, что думает, потом решительно повернулся к полке, извлек какую-то толстую брошюру и вручил ее просившему.

— И мне тоже, — благоговея, попросила жена старообрядца.

— Вот и вам. — Столь же определенно, словно заготовив заранее, он вынул книгу с полки пониже.

Кланяясь другим гостям, эти двое подошли под благословение, держа руки уставно перед грудью лодочкой. Он перекрестил его и ее, сказав каждому что-то на ухо. Двое других, ошеломленные всем этим, растерянно кивали и то протягивали, то отдергивали руки для пожатья.

Дверь долго скрипела. Отец Владимир, провожая их, вышел на улицу и, свежий, поводя с холода плечами, вернулся.

— Здорово ты их, — сказал Мелик. Тот улыбнулся:

— Иначе нельзя.

— А что ты им дал?

— Этому Николая Александровича Бердяева «Философию свободного духа», а ей первую книгу Фрезера «Золотая ветвь», о магии и религии, — захохотал отец Владимир. — Пусть изучают, развиваются.

— Не было б наоборот, — сказал Мелик.

— Ничего, ничего, — снова успокоил тот.

Он опять уселся за стол и, обернувшись к Вирхову и Тане, благожелательно сказал:

— Ну вот, теперь мы можем поговорить и по-настоящему. Значит, Николай Владимирович. Очень хорошо. Вы чем занимаетесь?

Вирхову польстило его благожелательное внимание, но последним вопросом он был опять, как и в памятном разговоре с Таней, все-таки немного шокирован: сейчас тоже признаваться вдруг, ни с того ни с сего, было бы глупо, хотя вся обстановка: и тихий с пришептываниями Танин голос, и огонек лампадки перед иконами, несмотря ни на что, пробуждали невольно мысль об исповеди. «Нет, все-таки какая дурацкая русская привычка задавать такие вопросы! Чем вы занимаетесь!» — подумал он, наружно начиная стесняться еще больше и, пожалуй, даже краснея.

— Вы знаете, последнее время, кажется, вообще ничем, — с усилием выговорил он. — Вот дорабатываю последние дни у Целлариуса и перехожу на вольные хлеба.

— Да, я слышал об этом, Медик мне говорил, — покачал головою священник. — Это все же очень нехорошо. Такое иллегальное, неустроенное положение портит человека. Оно толкает его на разные необдуманные поступки.

— Что ж делать, — пожал плечами Вирхов. — Так уж получается. В конце концов, не по своему желанию, не по своей воле я ухожу.

— Это вы напрасно, — успокаивающе пробасил отец Владимир. — Ваш Целлариус очень неплохой человек. Я встречался с ним, у нас есть общие знакомые. Он произвел на меня впечатление очень умного, очень знающего и порядочного человека.

Светский юноша, успокоясь после ухода старообрядцев, сказал тоном своего человека:

— А помните, отче, мы с вами давно уже хотели обсудить проблему службы, работы в учреждении. Мы ведь говорили с вами, что, например, некоторые ставят эту проблему так: допустимо ли служить (…), занимаясь, так сказать, интеллигентным ремеслом, или же нравственнее для людей нашего круга выйти как бы за черту нормальной жизни, жить только простым трудом?

— В Писании сказано: «Кесарю кесарево, а Богу богово», — заметил отец Владимир. — Мы должны, как и во всем остальном, руководствоваться Писанием. Вообще я уже говорил как-то, что эта тенденция очень опасна. Надо работать, делать хорошо свое дело, — сказал он внезапно даже с некоторым раздражением, — и стараться быть порядочными людьми, христианами, по мере своих слабых сил, кому сколько их отпущено Господом. А этот антикультурный нигилизм, он чрезвычайно вреден. Что в этой форме, так сказать, хазинской, что в этой, — он показал на пустовавшие стулья, на которых прежде сидели старообрядцы.

Что-то вновь стало сбивать его, потому что плавный поток его речи прервался, он оставил перебирать в пальцах бороду и рассеянно потер лоб, собираясь с мыслями.

— Да, конечно, это трудный вопрос, — промолвил он, — апостол Павел сказал в Послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти, аще не от Бога… Посему противящийся власти противится Бо-жию установлению». Как нам понимать эти слова?..

Он повернулся к Мелику, будто ждал ответа от него, признавая свое бессилие. Но Мелик, как уже заметил Вирхов, держался сегодня скромно, хотя и острил немного, но вообще старался показать, что относится к отцу Владимиру почтительно. Теперь он тоже только развел руками, показывая, что не имеет права начинать первым.

Отец Владимир крякнул и опять, но уже быстро-быстро, нервно, перебирая бороду полными пальцами, сказал:

— Итак, вопрос ставится следующим образом: можно ли считать, что власть атеистическая, власть, которая (…), что эта власть «установлена Богом», «от Бога»? — Он опять посмотрел, не вступит ли Мелик, потом, совсем отчаянно, на Таню. — Да, — продолжал он, — это сложный вопрос. Пути Господни неисповедимы. Что сказать? Это тайна, — вдруг снова бодро заключил он. — Она, несомненно, откроется нам в Судный день. Пока что мы должны со смирением принимать ее как Тайну Божественного Промысла. Вот так.

По губам Мелика скользнула едва заметная усмешка, но он промолчал.

— А разве мы не должны пытаться понять эти тайны? — вкрадчиво спросил светский юноша, показывая, что он тоже не удовлетворен таким оборотом дела.

— А тут понимай — не понимай, все равно ничего не поймешь! — уверенно засмеялся священник. На лице его отобразилась веселая печаль; в ней не было метафизического страха перед тайнами бытия, а лишь легкая грусть о несовершенстве человека.

— Ну, вы так ничего и не рассказали мне о себе, — обратился он к Тане, умело давая этим понять, что тот разговор окончен, и сбрасывая с себя эту печаль.

Танино лицо тотчас же потемнело (Вирхов так еще и не привык к этому), и она поспешно сказала:

— Плохо, очень плохо.

— А что такое?! — еще так же громко воскликнул отец Владимир.

— Дома очень плохо, с мамой.

— Вы сейчас живете с ней?

— Да, и мама чуть не каждый день кричит, устраивает истерики. Я не знаю, что мне делать, посоветуйте мне, — прошептала она. — Я даже думаю, не уехать ли мне из Москвы совсем.

Она обернулась к Вирхову с выражением страха в глазах.

— Ну, это преждевременно, — заверил ее отец Владимир, — Наталья Михайловна скоро, несомненно, выйдет, вам будет легче… Вот с ней, конечно, нехорошо получилось. Это наша общая вина. Я, главное, все собирался к вам заехать, да как-то закрутился тут, столько было работы, должен был как раз в этот месяц закончить две главы. А у нас тут в храме еще настоятель заболел, я, значит, работал, можно сказать, за двоих, — энергично взмахнул он руками. — И вот, как всегда, когда торопишься, — упущение! На все не хватает рук. Хотя, разумеется, быть может, и не в силах наших было предотвратить это… У меня, по правде сказать, настоящего контакта с ней не было. Я как-то интересовался некоторыми обстоятельствами жизни одного лица, которое она, как вы мне говорили, должна была бы знать, и что-то она стала со мной не очень ласкова. Так все, безусловно, вежливо, чинно, но и весьма холодно.

— Да? Я даже не знала, — удивилась Таня.

— Ну ничего, — сказал он. — Жалко ее, конечно. Недоглядели. Это бывает с такими женщинами: держатся, держатся, а потом — раз… и готово. Но это только показывает, что мы своих ближних плохо знаем.

— Я уезжала в это время, — быстро возразила Таня.

— Нет, нет, я вас нисколько не виню. На дворе звонким лаем залилась собака.

— Дети? — спросил Мелик насторожившись.

— Нет, не похоже, — прислушался отец Владимир. — Какой-то гость.

Действительно, собака на дворе уже хрипела и рвала привязь, доносились крики детей, усмирявших ее; гость долго путался, не зная, куда идти. Заныла входная дверь на пружине. Шаркая, гость вытирал ноги.

Отец Владимир поднялся и пошел навстречу.