"Ноги в поле, голова на воле" - читать интересную книгу автора (Чопич Бранко)13В воскресенье спозаранку, едва я успел завтрак проглотить, как с дороги послышался оклик Славко Араба: — Эй, Бранчило, поторопись, в церковь пора! Какая там еще церковь! Я отлично понимал, что мы со Славко отправляемся на рыбалку, босой, выскользнул из дому, и вот уже мы со Славко улепетываем по дороге. За первым поворотом перескакиваем через плетень и кукурузником напрямик на речку Япру. — Вот она, наша церковь. Помолимся мы тут с тобой святому Голавлю и пресвятой Форели с красными крапинками. Из густых зарослей осоки у воды Славко извлек объемистую вершу, сплетенную из гибких ивовых прутьев, а вслед за ней и длинный шест, по прозванию вышибала. Этим шестом из-под подмытых берегов и густого сплетения ивовых корней выгонялись притаившиеся там голавли и другая рыба и направлялись в подставленную вершу. Наши обязанности были заранее распределены. Я ношу и ставлю вершу, а Славко шестом загоняет в нее рыбу. Так сложилось с первой нашей совместной рыбалки, и по этому поводу у нас не возникает никаких пререканий. Мы ссоримся совсем из-за другого, а из-за чего, сейчас вы узнаете сами. Подставляю я вершу, мы ее называем кошелкой, к самому берегу и кричу: — Давай гони, я кошелку под самые ивовые корни подвел, так что ни одна рыбка от нас не ускользнет! — Да молчи ты, чтоб тебя дьявол унес! Услышит рыба и в другую сторону кинется. — Не слышит рыба! — утверждаю я. — Как это не слышит, глупый? — бушует Славко. — Не слышит, потому что она в воде. Запихни голову в воду, узнаем, что ты там услышишь! — подначиваю я. Славко засучивает рукава и штаны, становится на четвереньки в Япру, точно скотина на водопое, и погружает голову в воду. Я воплю во все горло: — Сивый мерин, осел, ишак! Он не меняет позы, тут я даю ему вышибалой шлепка. Он зарывается в самую глубину речки, а потом выныривает и орет: — Эй, что там еще такое? — Ты слышал, как я тебя звал? — Не слышал. Слышал только, как ты меня по заду чем-то огрел. — Вот еще небылицы какие, это тебе так показалось. Что же ты, не слышал, как я тебя звал? — Ничего я не слышал! А как ты меня звал? — Сивый мерин, осел, ишак! — вдруг гогочет из высокой осоки чей-то голос. Мы так и подскакиваем от неожиданности. Кого это нелегкая принесла?! Из осоки тут же высовывается рожа Ей Клячи. — Эй, примите меня в свою компанию? — На что ты нам? Голавлей пугать? — А кто за вами улов будет носить? А кто будет на стреме стоять, чтобы вас легавые врасплох не захватили? Кляча был прав. Несподручно нам было с шестом-вышибалой и кошелкой еще и улов за собой таскать. Что же касается легавых, так с ними и вообще хлопот не оберешься. Чуть зазевался, а они тут как тут и цап за шкирку обоих. — Ладно, Кляча, пошли с нами! — согласился Славко. Втроем нам было веселее. Мы геройски продвигались вверх по речке, улов был богатый, при этом Кляча неутомимо забавлял нас своими беззастенчивыми выдумками, пока сам не поперхнулся: — Ого, ну уж это я чересчур загнул — рогатого зайца придумал, в нашем селе рогатого коня и то не встретишь! Чем ближе подходили мы к откосу, на котором высилась гигантская скала с Кошачьей пещерой, тем уже становилось ущелье с протекавшей по дну его речкой Япрой. И вот наконец солнце скрылось совсем за могучими бастионами леса, и все утонуло в густом сумраке, а издали до нас донесся монотонный гул и рокот. — Что там такое? — забеспокоился я. — Это мельница Дундурии. Сейчас он появится сам! Вскоре из-за веток раскидистых старых ив показалась серая островерхая кровля мельницы, обросшая клоками крапивы, пучками моха, гирляндами лишайника и другой неизвестной растительностью. Из глухих дебрей бузины, ежевики, ольховника и пальмовидного папоротника вставал бревенчатый сруб мельницы, сплошь оплетенный диким виноградом. И лишь перед самым входом в мельницу открывалась небольшая травянистая лужайка, а в одном ее углу торчал кол, служащий коновязью. — Ого! До чего же заросла эта мельница! — поневоле вырвалось у Ей Клячи. — Погоди, ты еще самого хозяина не видел, — предостерег его Славко. — Вот уж кто действительно кудлатый, патлатый и косматый. Не успели мы выбраться на травянистую лужайку, как из мельницы вывалился плечистый здоровяк в гуне и папахе. Он весь зарос бородой и усами, настолько густо припорошенными мукой, что из-под этого белого покрова едва проглядывали два лукавых сияющих глаза и огромный бугорчатый нос, величиной с порядочную картофелину. — А вот и сам Дундурия! — подтолкнул нас Славко. — Добрый день, дядька Дундурия! — Ап-п-чхи! — отозвался Дундурия из дебрей своей бороды таким могучим чихом, как будто это выпалила наша церковная мортира, и с его усов, бороды, бровей, воротника и папахи взметнулось целое облако белой пыли. — Апчхи! — еще раз более скромно повторил Дундурия и прибавил: — Что-то простыл я на мельнице на этом сквозняке. Добрый день, Славко, добрый день, удальцы! Приободренные этим приветствием, мы весело заржали, когда дядька чихнул в третий раз, скрывшись в густом облаке мучной пыли, — апчхи! апчхи! Пока мы с любопытством разглядывали внутренность мельницы, где с мерным жужжанием усердно вращался огромный каменный жернов, дядька Дундурия извлек из-под углей очага румяную погачу[7], разве только самую малость уступавшую размерами каменному жернову, и принялся отламывать нам знатные куски. — А ну-ка, поднажмите, удальцы! Кто не едал на мельнице погачу с пылу с жару, тот не познал истинной сладости жизни. Кажется, что ты не обедал с самого рождения и это первый кусок, попавший тебе в рот за последние сто лет. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дядькина погача исчезла в мгновение ока, как будто бы ее и не бывало. — Н-да! — вздохнул Ея Кляча. — Могла бы она и побольше быть! — Тогда бы она была не человеческая, а лошадиная! — возразил ему на это Славко Араб. В благодарность за погачу мы подарили мельнику крупную рыбину. Он ее спрятал в кладовку и говорит: — Это я для моего Котурии оставлю. — А кто такой этот Котурия? — подтолкнул я Славко. — Не брат его, случайно? — Нет, — ответил Славко. — Это его знаменитый кот. — А в самом деле, где твой Котурия? — спросил Славко у мельника. — На охоту отправился. Да боюсь я… — Что такое? — заинтересовался Славко. И только было мельник открыл рот, собираясь ответить Славко, как на мостике, перекинутом через Япру, показался огромный серый кот, он трусил к нам с цыпленком в зубах. — Вот этого-то я и боялся! — воскликнул мельник. — Ах ты плут, вечно он делает вид, что отправляется мышей ловить, а возвращается из села с цыпленком. Неизвестно, какую штуку еще Крадурия выкинет, этот прохвост тоже куда-то спозаранку умотал! — Крадурия тоже кот? — спросил Ея. — Нет, сынок. Крадурия — это мой ученый, верный пес, замечательный охотник. Да вот он возвращается с уловом! Из зарослей папоротника выскочил здоровенный взъерошенный псина, величиной с теленка, с парой крестьянских опанок в зубах… — Посмотрите на этого паршивца! — заорал Дундурия. — Это ты так-то на зайцев охотился? Вместо зайца он мне чьи-то опанки приволок! А пойдет лисицу травить — с гунем вернется. Все его знают и гонят из села, но это мало помогает. Потом я, видит бог, всегда возвращаю хозяевам пропажу, а все равно из-за него неприятностей не оберешься. В прошлом году этот паршивец ни мало ни много как в жандармскую казарму забрался и стащил оттуда патронташ с двадцатью патронами! Не хватает еще, чтобы он в один прекрасный день мне винтовку приволок. Придется нам тогда с ним на пару в гайдуки податься, а нашего куроеда Котурию оставить мельницу сторожить. — Ну и чудеса! — воскликнул Славко. — Если бы я своими глазами не видел, как пес опанки притащил, я бы в такие небылицы ни за что не поверил. — Э-э, сынок! — протянул дядька Дундурия. — Недаром это место называется Ущельем сказок еще со времен моей молодости, когда я посильнее был и справлялся не с такими разбойниками, как кот Котурия и пес Крадурия! — Что же это были за разбойники?! — подхватил Ея Кляча. — Э-эх! Ты еще спрашиваешь! Был у меня знатный конь Брыкурия, а у Брыкурии копыта что твои солдатские подкованные бутсы. Так вот как-то раз этот конь вломился в школу и проскакал по лестнице на второй этаж, а мне пришлось потом заплатить сполна за починку лестницы, которая под ним обрушилась. — Про него я и от бабки Еки слышал, — вспомнил Ея Кляча. — Потом у меня был козел Козлотурия. Козлотурия вечно шатался по ущельям. Однажды столкнулся Козлотурия на узкой дорожке с бабкой Екой, отнял у нее все лекарственные травы, которые она все утро по склонам горы собирала, и тут же их съел. От этих трав он до того разъярился, что налетел на старостиного быка, и бык его так к выгону рогами и пригвоздил. Бедняга Козлотурия! Все бабы считали, что это не козел, а сам дьявол из Кошачьей пещеры. Я вздрогнул при упоминании Кошачьей пещеры, а мельник продолжал: — Был у меня еще и баран Руноносец. Он ни за что не давался стричься, и шерсть эта на нем словно сено в стоге слежалась пластами. Зимой он рядом со мной спал и грел меня лучше всякой печки. — И что же с ним стало? — не терпелось узнать Славко. — Унесла его Япра во время наводнения. Намокло у барана руно, бедняга так и не смог выплыть из воды. Вот какие бывают казусы с теми, кто не любит стричься. — Да, кого только у тебя не было… — вздохнул Ея Кляча. — Эх, сынок, это уж не говоря про свинью Хрюкалку, страшную обжору, корову Мумукалку и осла Игоготурия… — Это только ты даешь своим животным такие клички? — спросил я. — Ого, посмей только кто-нибудь передразнить Дундурию, я его проучу! — загремел мельник. — Однажды сельский кузнец вздумал назвать своего рысака Верхотурией, так я в село спустился и распушил там и кузнеца, и кузницу его, и коня, и кобылу, а заодно и детишек приструнил. Напоследок свинье такого дал пинка, что она кубарем полетела, а наседку в шерсть зашвырнул, потом ее ребята едва из этой шерсти выпутали. С той поры перевелись охотники другим подражать, да и сам я перестал разными кличками живность обзывать. — Какие же ты теперь ей имена даешь? — поинтересовался Кляча. — Современные, в духе нового времени. Вот, например, живет здесь неподалеку в лесу белочка, я ей дал имя Пушинка Быстрицкая, моего соседа ежа окрестил Симеуном Игольчатым, сороку я величаю Мйлицей Долгохвостиковой, ворону — Томанией Каркович, дрозда — Спиридоном Щебеталычем… Неизвестно, долго ли еще перечислял бы своих многочисленных лесных знакомцев дядюшка Дундурия, но тут со стороны тропы, проходившей ущельем, донеслось громогласное пение: Заслышав пение, Дундурия радостно захохотал и отозвался, не щадя своих легких: И вот сам школьный истопник Джурач Карабардакович появился на выходе из ущелья верхом на своем заслуженном коне. На лужайке перед входом в мельницу Джурач Карабардакович спрыгнул с коня, сжал своего друга в богатырских объятиях и смачно поцеловал его в обе косматые щеки. Пуф, пуф — взмыло над приятелями белое облако. — Как дела? — загудел Джурач, с размаху хлопнув мельника по плечу. И снова над ними взвилось белое облако, как будто дала залп старая церковная мортира. — Отлично, а ты как? Какая беда привела тебя в мой медвежий угол? — Зуб замучил, выдрать надо. — Кому, тебе или коню? — Мне, будь он неладен! Дундурия придвинул свою физиономию к пышной бороде и усам нашего школьного истопника Джурача Карабардаковича, и нам почудилось, будто соединились два растрепанных гнезда — сорочье и воронье. — Уж очень велик у тебя испорченный зуб. Придется конские клещи брать. — Какие хочешь бери, только выдери! Джурач Карабардакович растянулся на лугу, Дундурия засунул лошадиные клещи в его открытый рот и давай дергать. Дергает, дергает, таскает Джурача по траве, а проклятый зуб не шелохнется. — Видал ты этого лошадиного братца! — отдувается Дундурия. — Сейчас мы с ним, дружище, по-другому поговорим. Дундурия велел Джурачу встать, для прочности расставив ноги пошире, Славко сзади его за кушак ухватил, я обнял Славко сзади обеими руками, а Ея Кляча уцепился за мой ремень. Таким образом выстроенные гуськом, уперлись мы ногами в землю напротив Дундурии, а Дундурия зажал проклятый зуб железными лошадиными клещами да как заорет: — Вылезай, лошадиный резец, настал твой конец! Дундурия тянет Джурача на себя, мы — на себя, рывок туда, рывок сюда, рывок туда, рывок сюда! Вдруг наша сторона перетянула — хоп! — и все мы попадали на спины, а Ея Кляча скатился в речку и вылез мокрый с ног до головы. У меня лопнул ремень от штанов, Славко перевернулся через голову, а простертый на траве Джурач застонал: — А зуб не шевельнулся! Наконец прикрутили мы Джурача Карабардаковича железной цепью к тому колу, что служил коновязью, Дундурия поднатужился, дернул изо всех сил и вырвал испорченный зуб. — Ну, побратим, и знатный же был у тебя клык: сколько пришлось мне повыдергивать зубов и у людей, и у коней, а такого великана я еще не видывал! — признался Дундурия. После этого приключения с зубом мы до того развеселились, что позабыли и про пещеру, и про рыбалку и до вечера засиделись в гостях у мельника в удивительном Ущелье сказок. И весь улов свой съели за компанию с Джурачем и Дундурией. |
||
|