"Терапия" - читать интересную книгу автора (Лодж Дэвид)

Часть вторая

Показания……………………. Майкла Бретта Саттона

Возраст свидетеля……….. старше 21 года

Род занятий свидетеля…. тренер по теннису

Адрес…………………………… 41 Аптон-роуд, РАММИДЖ Р27 9ЛП.

Эти показания на 5 страницах, каждая из которых подписана мною, правдивы, и я поставлен в известность, что в случае использования их в качестве свидетельских показаний я буду отвечать перед законом, если я умышленно сделал заведомо ложное или не соответствующее правде заявление.

Дата: 21 марта 1993 года.

Первый раз я заметил странное отношение к себе со стороны мистера Пассмора около двух недель назад. В течение нескольких месяцев я давал уроки его жене, но с ним самим лишь здоровался при встрече в клубе, ничего другого. Ему я никогда уроков не давал. Миссис Пассмор сказала, что у него хроническое заболевание колена, хирургическая операция не помогла, и это значительно ограничило его возможности в смысле тенниса. Мне случалось видеть, как он играл, надев специальный наколенник, и по-моему, при данных обстоятельствах очень неплохо справлялся, но думаю, его должна раздражать невозможность нормально передвигаться по корту. Наверное, поэтому он вбил себе в голову эту бредовую идею. Если вы увлекаетесь спортом, нет ничего хуже длительной травмы. Я знаю… я сам через это прошел: проблемы с хрящами, тендинит, — все у меня было. Это действительно угнетает. Весь мир кажется серым, словно все против тебя. Достаточно небольшого кризиса в личной жизни, и ты пропал. Мистер Пассмор с виду человек не спортивный, но, видимо, спорт для него много значит. Миссис Пассмор говорила мне, что до травмы они много играли вдвоем, но теперь она не хочет, потому что он терпеть не может, когда она выигрывает, а если она поддается, каждый раз ее в этом упрекает. Я-то думаю, что сейчас она его обыграет, даже если он будет играть со всей отдачей: в последнее время она сильно прибавила. На протяжении всей зимы я занимался с ней дважды в неделю.

В первый раз мистер Пассмор повел себя странно по отношению ко мне в мужской раздевалке в клубе около двух недель назад, хотя тогда я не обратил на это внимания. Это кажется важным, только когда вспоминаешь. Я снимал свой теннисный костюм, чтобы идти в душ, случайно поднял глаза и увидел мистера Пассмора, который меня разглядывал. Он был полностью одет. Как только наши взгляды встретились, он отвернулся и принялся возиться с ключом от своего шкафчика. Я бы ничего такого и не подумал, если бы перед тем, как поймать его взгляд, я не заметил, что он разглядывает мои половые органы. Не скажу, что это такой небывалый случай, но меня удивило, что это исходило от мистера Пассмора. Я даже подумал, что мне это померещилось, все произошло так быстро. Во всяком случае, я сразу об этом забыл.

Несколько дней спустя я вечером занимался с миссис Пассмор на одном из крытых кортов, а мистер Пассмор внезапно появился, сел и стал наблюдать за нами из-за сетки в конце зала. Я решил, что он договорился встретиться с женой в клубе и пришел пораньше. Я ему улыбнулся, но он не улыбнулся в ответ. Его присутствие, похоже, беспокоило миссис Пассмор. Она начала делать ошибки в игре, не попадая по мячу. В конце концов она подошла к мистеру Пассмору и заговорила с ним через сетку. Я так понял, что она просила его уйти, но он лишь покачал головой и насмешливо улыбнулся. Она подошла ко мне и, извинившись, сказала, что ей придется прервать занятие. Выглядела она сердитой и расстроенной. Настояла на том, чтобы заплатить за целый урок, хотя прозанималась всего полчаса. Она ушла с корта, даже не взглянув на мистера Пассмора, который так и остался сидеть на скамье, ссутулившись и засунув руки в карманы пальто. Мне было немного неловко выходить мимо него из зала. Насколько я понял, они вроде бы поругались. Я и подумать не мог, что это имеет какое-то отношение ко мне.

Через несколько дней после этого начались телефонные звонки. Телефон звонил, я поднимал трубку и говорил: «Алло?», но никто не отвечал. Спустя какое-то время раздавался щелчок — на другом конце вешали трубку. Это случалось в любое время, иногда среди ночи. Я сообщил об этом в телефонную компанию, но мне сказали, что ничего не могут сделать. Посоветовали на ночь отключать телефон в спальне, что я и сделал, а внизу поставил автоответчик. На следующее утро были зафиксированы два звонка, но никаких сообщений. Как-то мне позвонили вечером, около девяти часов, и кто-то спросил фальцетом: «Могу я поговорить с Салли? Это ее мать». Я ответил, что, должно быть, набрали неверный номер. Но женщина словно не слышала меня и снова попросила к телефону Салли, говоря, что это очень срочно. Я сказал, что по моему адресу нет никакой Салли. Я это даже не связал с миссис Пассмор, хотя мы и называем друг друга по имени. И хотя голос звучал как-то странно, мне даже в голову не пришло, что кто-то может выдавать себя за другого человека.

Несколько дней спустя меня среди ночи разбудил шум. Ну, вы знаете, как это бывает: когда вы окончательно проснулись, шум уже прекратился, и непонятно, что это было и не почудилось ли во сне. Надев спортивный костюм, потому что всегда сплю голым, я спустился вниз проверить, но никаких следов взлома не заметил. Я услышал, что завелся автомобиль, и, подойдя к парадной двери, успел увидеть, как в конце улицы за угол сворачивает белая машина. В смысле, белой она выглядела в свете уличных фонарей, но могла быть и серебристой. Марку с такого расстояния мне разглядеть не удалось. Наутро я обнаружил, что кто-то побывал у меня на заднем дворе. Забрались из проулка и повалили стекла, которые стояли, прислоненные к сараю с инструментами: я как раз строю холодный парник. Три листа оказались разбиты. Должно быть, именно этот звук я и услышал.

Еще через два дня, встав утром, я заметил, что кто- то прислонил мою лестницу к стене дома под окном моей спальни. Ее вытащили из-за гаража около садовой ограды, где я ее держу. Вряд ли это была попытка залезть в дом, но я встревожился. Именно тогда я впервые сообщил обо всех инцидентах в ваш участок. Пришел констебль Роберте. Он посоветовал поставить сигнализацию. Я как раз занимался этим вопросом, когда потерял ключи от дома. Обычно в течение дня я держу их в теннисной сумке, потому что они слишком тяжелы для кармана в спортивном костюме, но в прошлую пятницу они исчезли. К этому времени я начал серьезно волноваться, что кто-то пытается ограбить мой дом. И думал, что знаю кто — один человек из клубного персонала. Я лучше не буду его называть. Дома у меня есть несколько кубков, понимаете, а этот человек как-то расспрашивал меня о них, интересовался их стоимостью. Я договорился со слесарем, чтобы на следующий день он поменял мне замки.

В ту же ночь — было около трех — меня разбудил Найджел, он сжал мою руку и прошептал на ухо: «По- моему, в комнате кто-то есть». Его трясло от страха. Я включил лампу у кровати — на коврике с моей стороны стоял мистер Пассмор с фонариком в одной руке и огромными ножницами в другой. Вид ножниц мне не понравился — большие, страшные, такими работают Драпировщики. Как я упоминал, я всегда сплю голым, Найджел тоже, а для защиты поблизости ничего не было. Я постарался сохранить спокойствие. Спросил мистера Пассмора, что это он, по его мнению, делает. Он не ответил. В полном изумлении он таращился на Найджела. А тот, поскольку был ближе всех к двери, выскочил из постели и побежал вниз звонить по 999. Мистер Пассмор ошеломленно обвел взглядом комнату и сказал:

— Кажется, я ошибся.

— Думаю, да, — согласился я.

— Я искал свою жену, — объяснил он.

— Что ж, ее здесь нет. И никогда не было, — сказал я.

Внезапно все встало на свои места, и до меня дошло, что происходило, в смысле, в его голове. Я не мог не рассмеяться, и от облегчения, и еще потому, что он выглядел так нелепо, стоя с этими ножницами в руках. Я спросил:

— Что вы собирались ими сделать, кастрировать меня?

— Я собирался укоротить вам волосы, — ответил он.

Я не хочу подавать в суд. Если быть до конца откровенным, я бы не хотел давать в суде показания, которые могут быть напечатаны в местной прессе. Это может нанести ущерб моей работе. Боюсь, некоторые члены клуба несвободны от предрассудков. Я не стыжусь, что я гей, но и не афиширую этого. Живу я на приличном расстоянии от клуба, и никто там ничего не знает о моей личной жизни. Думаю, что мистер Пассмор больше не причинит мне неприятностей, и он предложил заплатить за разбитое стекло.

Ну вот, случилось самое ужасное. Жена Лоренса хочет жить раздельно. Вчера вечером он позвонил и сказал мне об этом. Я сразу поняла, произошла какая-то катастрофа, потому что я просила не звонить мне домой, разве что в крайнем случае. Мне приходится подниматься наверх, к телефону в спальне, и Зельда потом всегда спрашивает, кто звонил и зачем, и я боюсь, что, когда я говорю, она снимает трубку на первом этаже. Так сложилось, что Лоренс звонит мне в контору в обеденное время или я звоню ему, когда он у себя на квартире. Я знаю, вы считаете, что мне не стоит скрывать от Зельды свои отношения с Лоренсом, но… Нет, я знаю, что вы этого не говорили, Карл, но это видно. Ну ладно, если вы настаиваете, поверю вам на слово, но, возможно, подсознательно вы меня не одобряете. Я имею в виду, что если я могу сдерживаться, думаю, возможно, что и вы тоже, нет? Или вы уверены, что абсолютно, совершенно, полностью нечеловечески рациональны? Простите, простите. Я очень расстроена, глаз не сомкнула этой ночью. Нет, он не подозревал. Он в полном отчаянии. По-видимому, она просто вошла к нему в кабинет в пятницу вечером и объявила, что хочет жить раздельно. Вот так Сказала, что просто не может больше с ним жить, что он похож на зомби, именно это слово она употребила — зомби. Ну да, должна признать, что он часто немного distrait

[22] но писатели часто такие, уж я-то знаю. Я думала, что она должна была привыкнуть к этому, но, очевидно, нет. Она сказала, что они не общаются и их больше ничего не связывает теперь, когда дети выросли и покинули дом, и нет смысла продолжать жить вместе.

Лоренцо все выходные отговаривал ее, но безрезультатно. Ну, я думаю, сначала он пытался доказать, что с их браком все в порядке: их брак похож на все другие, повторение, Кьеркегор и все такое — я до конца не поняла, он говорил так бессвязно, бедняжка. Да, в последнее время у него почему-то появился пунктик насчет Кьеркегора. Ну неважно. Когда это не помогло, он сменил тактику и сказал, что начнет все с чистого листа, будет разговаривать с ней за едой, интересоваться ее работой, ездить с ней на экскурсии выходного дня и тому подобное, но она ответила, что уже слишком поздно.

Салли. Ее зовут Салли. Я видела ее всего несколько раз, в основном на вечеринках, которые устраивал «Хартленд», и она всегда производила впечатление человека сдержанного и замкнутого. Ей нравилось растягивать одну порцию выпивки на весь вечер и оставаться трезвой как стеклышко, в то время как все вокруг упивались в стельку. Думаю, это утверждало ее во мнении, что мы, телевизионщики, бесполезная орава бездельников. Привлекательная, если кому нравятся noli me tangere

[23]. Высокие скулы, крепкий подбородок. Немножко похожа на Патрисию Ходж, только более спортивная, умудренная опытом. Ой, я все время забываю, что вы не ходите в театр и не смотрите телевизор. А что же вы делаете в свое свободное время? Ну да, могла бы догадаться… А вы читаете Кьеркегора? Он не в моем вкусе. И Лоренса тоже, если уж на то пошло. Интересно, что он в нем нашел. Нет, Лоренс спросил, есть ли у нее другой, и она ответила, что нет. Я спросила, могла ли Салли заподозрить, что между нами что-то есть, в смысле, что-то большее, чем на самом деле, у нас же совершенно невинные отношения, вы знаете, но он твердо уверен, что не могла. То есть она знает, что мы хорошие друзья, но думаю, вряд ли догадывается, как часто мы видимся помимо работы, и я поинтересовалась, не насплетничал ли кто, не было ли анонимных писем, но Лоренс сказал, что она не упоминала моего имени и ни в чем подобном его не обвиняла. О боже. Quel cauchmar![24]

Мне следовало догадаться, что о нас все знают. Лоренс — мой самый дорогой друг, во всяком случае из мужчин. Я не хочу видеть его несчастным. Вижу, вы цинично усмехаетесь. Я согласна признать, что причины для огорчения частично продиктованы эгоизмом. Наши отношения делали меня счастливой. Меня они устраивали. Они были интимны, не будучи при этом… Не знаю. Ладно, не будучи при этом сексуальными. Но нет, я не имею в виду сексуальными, или не совсем сексуальными, я имею в виду собственнические чувства, или требовательность, или что-то подобное. В конце концов, наши отношения никогда не были лишены сексуальности. В том, как вел себя со мной Лоренс, всегда присутствовал элемент ухаживания. Да, ухаживания. Но тот факт, что у него счастливый брак — был счастливый брак, — и то, что мы оба это понимали, избавлял наши отношения от потенциальной напряженности. Мы могли наслаждаться обществом друг друга, не думая, хотим ли мы лечь вместе в постель, и не ожидая, что один из нас захочет, понимаете. Я получала удовольствие, наряжаясь для выхода в свет с Лоренсом (наряжаться для выхода в свет с подругой — это совсем другое) и не держа в голове, что потом мне нужно будет перед ним раздеться. Если вы одинокая женщина и идете куда-то с мужчиной, вы или твердо настаиваете, что будете платить за себя, или вас не покидает неловкое ощущение, что вы влезаете в своеобразный эротический долг, который может быть востребован в любую минуту.

Нет, я понятия не имею, какой была их сексуальная жизнь с Салли. Мы никогда ее не обсуждали. Да, я рассказывала ему о своем опыте с Солом, но он никогда не рассказывал про них с Салли. И я не спрашивала. Меня сдерживала своего рода pudeur

[25]. Pudeur. В конце концов тогда они были женаты, это было бы нескромно… Ну ладно, возможно, я не хотела об этом слышать, боясь, что она окажется из тех женщин, которые способны испытать многократный оргазм с такой же легкостью, как вылущить стручок гороха, и могут выполнить всю Камасутру, стоя на голове. Что в этом смешного? В Камасутре же стоят на голове? Ой, ну ладно, вы же понимаете, что я имею в виду. Я никогда не притворялась, что с сексом у меня все в порядке. Иначе зачем бы я сюда пришла? Но я никогда не ревновала к Салли. Какая-то часть жизни Лоренса всегда принадлежала ей, да и кое-какая часть его самого. Я просто не хотела об этом слышать. О, я пользуюсь прошедшим временем? Да, точно. Ну, я, конечно же, не думаю, что наши отношения закончились, но, наверное, они изменятся, не могу даже представить как. Разумеется, если только Пассморы не сойдутся снова. Я предложила Лоренсу сходить вместе с женой к консультанту по вопросам семьи и брака, но он лишь произнес со стоном:

— Они пошлют меня на психотерапию, и всё, а я и так хожу.

Я спросила, откуда он знает, что они скажут, и он ответил:

— По опыту.

Похоже, Салли уже пробовала послать к черту их брак Как-то раз она ушла из дому на все выходные — он не знал, куда она делась, — и вернулась, когда он уже звонил в полицию. Несколько дней она ничего не говорила, потому что заболела ларингитом, путешествуя по всему Молвернсу под проливным дождем, но когда голос к ней вернулся, она настояла, чтобы они сходили в консультацию по вопросам брака. Вот так Лоренс и начал ходить на психотерапию. Раньше он никогда мне об этом не рассказывал. Думаю, ему это было ни к чему, но меня немного расстроило, что все это обрушилось теперь на меня. Думаю, никто никогда никому всего о себе не расскажет. Кроме психоаналитика, конечно…

Ну, я виделась с Лоренсом вчера вечером, в его квартире. Он позвонил мне на работу и сказал, что едет в город, но не хочет есть в ресторане, из чего я сделала вывод, что мне предстоит долгий, мучительный тет-а-тет. После работы я заехала к Фортнуму и купила пирог с заварным кремом и салат. Лоренс ел мало, но выпил очень прилично. Был очень подавлен. Я хочу сказать, что он был подавлен и раньше, но теперь у него появилась для этого особая причина. Да, мне кажется, что он вполне сознает иронию ситуации.

Положение у Пассморов не улучшилось. Салли перебралась в спальню для гостей. Она уезжает на работу рано утром и возвращается поздно вечером, поэтому с Лоренсом ей общаться не приходится. Она обещает поговорить с ним в выходные, а работать и одновременно заниматься его проблемами она якобы не может. По-моему, то, что она говорит «его проблемы» вместо «их проблемы», довольно зловещий признак, вам не кажется? Заметьте, я понимаю, каково ей разговаривать с Лоренсом в его нынешнем состоянии. Вчера вечером после четырехчасового сеанса я была абсолютно finito

[26]. Как выжатый лимон. А потом, когда я сказала, что должна ехать домой, он попросил меня остаться на ночь. Сказал, что не для секса, просто чтобы полежать обнявшись. С прошлой пятницы он толком не спал, и глаза у него действительно ввалились, у бедняжки. Он сказал:

— Мне кажется, я смогу уснуть, если просто обниму тебя.

Ну, разумеется, об этом даже и речи быть не могло. Оставляя в стороне вопрос о том, хочу ли я, чтобы меня обнимали, и риск, что все это перерастет во что-то другое, я все равно совершенно не могла остаться где- то на всю ночь. Зельда будет страшно волноваться, а если я позвоню ей с какой-нибудь выдуманной историей, она немедленно поймет, в чем дело, она всегда знает, когда я лгу, это одна из ее самых несносных черт. Так получилось, что сегодня утром у нас опять произошла стычка. Да. За завтраком мы страшно поругались из-за мюсли. Не только из-за мюсли, конечно. В последний раз, когда я ходила за покупками, в магазине не оказалось мюсли, которые она любит, и я купила другие. Сегодня утром старые закончились и я поставила на стол новые, Зельда даже не притронулась к ним, потому что туда добавлен сахар. В микроскопических количествах, и к тому же коричневый, полезный для здоровья, заметила я, но она все-таки отказалась, а так как мюсли — это единственное, что Зельда ест на завтрак, кроме кофе, то она пошла в школу на пустой желудок, оставив меня с чувством невероятной вины, чего она, разумеется, и добивалась. На прощание она заявила, что я хочу заставить ее есть сахар, потому что она стройная, а я толстая, «отвратительно толстая» — это ее слова, как вы думаете, она права? Нет, я не про то, что я «отвратительно толстая», я совсем не считаю себя толстой, хотя не отказалась бы сбросить пару фунтов. Я имею в виду, неужели я подсознательно завидую фигуре Зельды? О, вы всегда переадресовываете такие вопросы ко мне. Не знаю. Возможно, чуть- чуть. Но я честно не знала, что в этих проклятых мюсли был сахар.

На чем же я остановилась? Ах да, на Лоренсе. Ну так вот, мне пришлось отказать ему, хотя чувствовала я себя ужасно, он выглядел таким удрученным, у него был такой умоляющий вид, как у собаки, которая просится в дом в дождливую погоду. Я предложила ему принять снотворное, но он ответил, что не хочет, потому что наутро проснется в очень подавленном настроении, а если оно еще усугубится, он опасается, что покончит с собой. Произнося эти слова, он улыбнулся, желая показать, что шутит, но я встревожилась. Он действительно ходил к своему психотерапевту в понедельник, но она не слишком-то ему помогла. Может, тут виноват и сам Лоренс, потому что он ничего не смог припомнить из того, что она ему говорила, когда я спросила его об этом. Не уверена, что вчера вечером он и меня- то слышал. Для него главное высказаться, а не выслушать конструктивный совет. Я чуть не сказала, мол, попробуй сходить к психоаналитику, дорогой, я это де-лаю пять дней в неделю: выплескиваю свою версию произошедшего, ничего не получая взамен. Шучу-шучу, Карл. Да, конечно, я знаю, что подобные шутки — это скрытая форма агрессии…

Ну вот, из огня да в полымя. Салли уехала из дома, и Лоренс теперь там один. Это особняк с пятью спальнями в элитарном жилом районе в пригороде Раммиджа. Я никогда там не была, но он показывал мне фотографии. То, что агенты по продаже недвижимости называют современным стильным жильем. Затрудняюсь определить стиль. Помесь французской фермы с гольф-клубом. Он удобный и внушительный, но не в моем вкусе. Стоит очень далеко от дороги, в конце длинноватой подъездной дорожки, вокруг много деревьев и кустарников. Как-то раз Лоренс сказал мне:

— Там так тихо, что я мог бы слышать, как у меня на голове растут волосы, если бы они у меня были.

Да, он лысый. Разве я об этом не упоминала? Он над этим подшучивает, но мне кажется, его это задевает. Во всяком случае, мне не нравится, что он там один-одинешенек, в этом доме, как горошина в погремушке.

Насколько я поняла, прошедшие выходные закончились весьма плачевно. Салли сказала, что готова к разговору, но что их беседа должна проходить по регламенту, не более двух часов кряду, и только одно заседание в день. Мне это показалось вполне разумным, но Лоренс не может с этим смириться. Он говорит, что колледж недавно направил ее на курсы менеджмента и она пытается обсуждать супружеский кризис, как производственный конфликт, с повесткой дня и перерывами. Он сгоряча согласился на это условие, но, когда наступил решающий момент и два его часа истекли, он не мог остановиться. В конце концов она сказала, что, если он не прекратит ее доводить, она уедет из дома, пока он не возьмет себя в руки. И он по глупости сказал: «Хорошо, уезжай, посмотрим, так ли уж я расстроюсь» или что-то в этом роде, и она уехала. Не сказав куда. И до сих пор не объявилась.

Лоренс убежден, что у нее все же есть другой мужчина и что она спровоцировала эту ссору, чтобы перебраться к нему. По его словам, он знает и кто это: инструктор по теннису из спортивного клуба. На Салли это, по-моему, не похоже, но кто знает. Вы помните, я рассказывала, как Сол клялся всеми святыми, что у него никого нет, когда просил развода, а потом я обнаружила, что он уже несколько месяцев спит с Джанин. Лоренс говорит, что Салли решила брать уроки тенниса несколько месяцев назад и вскоре после этого покрасила волосы. Да, мне тоже кажется, что это не связано, но он уверен в обратном, а спорить с ним, когда он в таком состоянии, бессмысленно. На этой неделе он в Лондон не приедет, якобы очень занят. По-моему, у него на уме слежка за инструктором по теннису. Мне это совсем не нравится, но я не могу не испытывать грешного облегчения, что сегодня вечером мне не придется опять выслушивать его излияния в течение четырех часов.

Лоренс занимает все больше и больше нашего времени, не так ли? Не могли бы вы что-нибудь сказать, чтобы увести меня от этой темы? Как насчет свободных ассоциаций? Они мне нравились, а мы что-то больше ими не занимаемся.

Хорошо. Мать. Моя мать. На кухне в Хайгейте. Дневное солнце светит сквозь замерзшее кухонное окно, отбрасывая пестрый узор на стол и на ее руки. На матери один из этих старомодных передников — из набивной ткани в цветочек и с завязками, которые перекрещиваются сзади и завязываются спереди. Мы вместе режем овощи для рагу или супа. Мне лет тринадцать-четырнадцать. У меня только что начались месячные. Она просвещает меня в вопросе половых отношений. Как легко забеременеть и как осмотрительно я должна относиться к мужчинам и мальчикам. Говорит и рубит морковку, словно отсекает им члены… Интересно, почему я об этом думаю? Наверное, потому, что беспокоюсь за Зельду. Разумеется, я все ей рассказала про взаимоотношения полов, но могу ли я быть уверена, что она позаботится о противозачаточных средствах, или она воспринимает мои рассказы как поощрение к половой распущенности? Думаете, дело не в этом? А в чем тогда? О Карл, пожалуйста, ну хоть раз выскажитесь, объясните мне. Нет, не надо… я знаю, что на самом деле это про меня и Лоренса, да? О боже…

Ну вот, Салли взяла себе адвоката. Да. Лоренс получил от него письмо, в котором тот спрашивает, дал ли он своему адвокату указание начать переговоры об урегулировании раздельного проживания. А еще в нем содержалось предложение от Салли ходить в спортивный клуб в разные дни, чтобы избегать неприятных встреч. По-видимому, Лоренс ходит туда и смотрит, как Салли занимается с этим тренером. Она говорит, что он отвлекает ее от игры. Могу себе представить. Разумеется, это только еще больше утвердило его в мнении, что ей есть что скрывать re

[27] этого тренера. Лоренс попросил своего адвоката передать Салли, что если она хочет жить отдельно от него, ей придется рассчитывать на свою зарплату плюс она может забрать все, что вложила в их совместные накопления, а это, конечно, не так уж много по сравнению с тем, сколько за последние годы заработал Лоренс. По-моему, это дурной знак, что они уже ссорятся из-за денег и прибегают к помощи адвокатов, у нас с Солом это началось, когда дела пошли совсем худо. О боже, в связи со всем этим у меня жуткое ощущение deja vu[28]…

Ну, чем дальше, тем хуже. Лоренс получил судебный запрет на посещение колледжа, где работает Салли, или теперь его называют университетом, университет Вольта или университет Ватта — что-то связанное с электричеством. Ее юрист ответил, что она считает себя вправе рассчитывать на половину их накоплений, потому что многие годы содержала его на свою учительскую зарплату, пока он пытался пробиться как сценарист. Лоренс в неистовой ярости поехал в университет, подстерег Салли у ее кабинета и устроил сцену. Она сказала ему, что он сошел с ума. Что ж, я думаю, вполне возможно, вот ведь бедняжка. Поэтому Салли добилась судебного запрета, и, если он снова туда придет, его арестуют. Ему не разрешается подходить к этому месту ближе чем на милю. Это особенно выводит его из себя, потому что теперь он не может проследить за ней, когда она уезжает с работы, и выяснить, где она живет. Он продолжает наблюдать за домом инструктора по теннису, но пока ему не везет. Он говорит, что это всего лишь вопрос времени — он их поймает. Я думаю, он имеет в виду in flagrante

[29]. Одному богу известно, что будет, если он их застукает. Если дело дойдет до рукопашной, Лоренсу до тренера далеко…

Ну, кажется, у Салли все же нет никакого романа, во всяком случае не с инструктором по теннису. Он, по всей видимости, голубой. Да. Должна признаться, что мне стоило больших усилий не расхохотаться, когда Лоренс сказал мне об этом. Понятия не имею, откуда он знает, по телефону он говорил как-то уклончиво, но это точно. Тон у него был такой подавленный, у бедняжки. Пока Лоренс подозревал этого инструктора, то он и был для него объектом злости и гнева. Нельзя ненавидеть неизвестно кого. Как бы то ни было, кажется, он начинает думать, что Салли, может, и вправду захотела жить отдельно — просто потому, что больше не в силах жить с ним. Это не способствовало повышению его самооценки. Помню, как, узнав про Джанин, я не только пришла в полную ярость, но и вздохнула про себя с облегчением — значит, я не должна винить в крахе нашего брака себя. Или не только себя.

Новый неприятный для Лоренса поворот дела состоит в том, что теперь о разрыве знают и дети. Он считает, это своего рода Рубикон. Пока они не знали, оставалась надежда, что он и Салли еще могут снова сойтись, не нанеся друг другу серьезного ущерба, не испытывая неловкости, сохранив лицо. Когда Салли уходила, последнее, о чем он ее попросил — он рассказывал, что бежал по дорожке за ее автомобилем, стуча по стеклу, чтобы она его опустила, — последнее, о чем он ее попросил: «Не говори Джейн и Адаму». Разумеется, рано или поздно они должны были узнать. Салли, вероятно, сообщила им почти сразу же, но Лоренс только теперь узнал, что они в курсе. Они оба ему позвонили. Изо всех сил стараясь сохранять нейтралитет. Но что его больше всего поразило — они, похоже, не так уж и расстроились и даже не сильно удивились. Мне ясно, что Салли, должно быть, уже откровенничала с ними в течение какого-то времени, подготавливая к тому, что должно случиться. Думаю, это тоже начинает доходить до Лоренса.

— У меня такое чувство, будто я жил во сне, — сказал он, — и только что проснулся. Но, проснувшись, очутился в кошмаре.

Бедный Лоренцо. Кстати о снах, этой ночью мне приснился очень странный сон…

Ну, свершилось, я так и знала, предчувствовала: Лоренс хочет со мной спать. Не просто обнимать меня. Заниматься сексом. Зверь с двумя спинами. Это одно из выражений Сола, не притворяйтесь, что никогда его раньше не слышали, Карл. Откуда-то из Шекспира. Не могу вспомнить, из какой пьесы, но уверена, что это Шекспир. Не более странное выражение, чем другие расхожие фразы. «Спать с кем-то», например. Я была знакома с девушкой по имени Мюриэл, которая, говоря, что спит со своим боссом, имела в виду, что занимается с ним этим во время обеда на заднем сиденье «ягуара» в Эппинском лесу. Не думаю, чтобы они хоть на секунду сомкнули глаза.

Лоренс заговорил об этом вчера вечером за ужином. Наверное, я должна была насторожиться, когда он повел меня в «Рулз» вместо нашей обычной траттории. И предложил взять омара. К тому же мы ужинали рано и ресторан был наполовину пуст, иначе люди просто падали бы со стульев, стараясь нас послушать. Он заявил, что не пытался заниматься со мной любовью только по той причине, что верил в верность в браке, и я tout de suite

[30] вставила, что вполне его понимаю и уважаю за это. Он сказал, что с моей стороны очень великодушно понимать его точку зрения, но у него такое чувство, будто он в некотором роде эксплуатирует меня, наслаждается моей компанией без всяких обязательств и что теперь, когда Салли его бросила, нет никаких причин, почему нам надо продолжать сдерживать себя. Я ответила, что совсем не ощущаю себя эксплуатируемой и что мне не приходится сдерживаться, коль на то пошло. Ну, не так прямо, конечно.

Я попыталась объяснить, что ценю наши отношения именно за то, что в них нет сексуального подтекста, а следовательно, нет напряжения, тревоги, ревности. У него сделался удрученный вид, и он спросил:

— Ты говоришь, что не любишь меня?

И я ответила:

— Дорогой, я не позволяла себе любить тебя в этом смысле.

— Ну что ж, теперь можешь, — сказал он.

И я спросила:

— Предположим, я позволю себе, а потом вы с Салли снова сойдетесь, что тогда?

Он очень мрачно произнес, что не может себе этого представить. Отношения между ними все ухудшаются. Теперь Салли говорит о разводе, потому что Лоренс отказывается обсуждать финансовую сторону добровольного раздельного проживания, что очень глупо с его стороны. Адвокат Лоренса сказал ему, что Салли получит половину их совместных сбережений и до трети их совместного дохода в качестве алиментов по бракоразводному соглашению. Лоренс считает, что она вообще ничего не должна получить, потому что это она его оставила. Адвокаты только успевают обмениваться письмами. А теперь он хочет спать со мной.

И что же мне делать? О, я знаю, что вы мне не скажете, это просто риторический вопрос. Собственно, риторический вопрос — это вопрос, ответ на который подразумевается, верно? А ответа на данный вопрос я не знаю. Лоренсу я сказала, что подумаю, и слово свое сдержала, прошлой ночью я почти ни о чем другом не Думала, но я не знаю, что делать, правда не знаю. Я обожаю Лоренса и хочу помочь ему преодолеть этот кризис. Я сознаю, что он просто ищет утешения, и мне жаль, что я не из тех женщин, олицетворяющих материнское начало, женщин с золотым сердцем, которые в фильмах щедро отдают свои тела приятным мужчинам, стоит им только подмигнуть, но я не такая. По счастью, Лоренс остается восхитительно учтивым. Когда «Рулз» стал заполняться, потому что вечерние спектакли закончились, мы вернулись к нему на квартиру и еще немного поговорили, но он не приставал, даже попытки не сделал. А когда он меня провожал, случилось странное происшествие. Лоренс всегда спускается вместе со мной в лифте и сажает в такси. Когда мы открыли дверь на улицу, то увидели у входа какого-то юного бродягу, каких встречаешь сейчас повсюду, он сидел в спальном мешке. Нам пришлось практически перешагнуть через него, чтобы выйти на тротуар. Ну, я просто не обратила на него внимания, по-моему, это безопаснее всего, но Лоренс с ним поздоровался, словно его присутствие здесь не было чем-то неуместным, словно этот человек или, скорее, юноша был ему знаком. Пока мы стояли на тротуаре, поджидая такси, я тихонько спросила у Лоренса: «Кто это?», и он ответил: «Грэхэм». Как будто он его сосед или вроде того. Потом подъехало такси, и я больше ни о чем не успела его спросить. По-моему, этой ночью мне все это приснилось…

Ну, наверное, то, что я не случайно в прошлый раз употребила в отношении Лоренса выражение Сола «зверь с двумя спинами» — вы к этому клоните? Что я боюсь секса с Лоренсом, потому что секс с Солом оказался полной катастрофой. Но трусость это или здравый смысл?

Я знаю, вы считаете ненормальным, что после развода я ни с кем не занималась сексом. Нет, я знаю, что прямо вы этого не говорили — когда вы хоть что-нибудь говорили прямо? Но я умею понимать то, что не сказано. Например, вы называете мои отношения с Лоренсом чем-то вроде mariage blanc

[31]. Ну нет, я абсолютно уверена, что это вы сказали, а не я. В любом случае я отчетливо помню ваше предположение, что я использую свои отношения с Лоренсом в качестве алиби. И я ответила, что мы достигли такой близости, что секс с кем-то другим будет казаться изменой. И это правда.

И конечно, надо считаться с Зельдой. Если я решу лечь в постель с Лоренсом, догадается ли она? Смогу ли я утаить это от нее? Нужно ли мне скрывать это от нее? Не толкнет ли ее это в объятия какого-нибудь распутного прыщавого юнца? Вы как-то раз намекнули, что я не примирилась с тем, что рано или поздно у нее начнется сексуальная жизнь. Что пока она несовершеннолетняя, я могу оправдывать защиту ее девственности родительской ответственностью, но что со временем она превратится в молодую взрослую женщину и решит заняться с кем-нибудь сексом, и что я никак не смогу предотвратить это, и поэтому лучше смириться, но я не смогу этого сделать, если у меня самой не будет нормальных сексуальных отношений. Так, может быть, это посланный мне с небес удобный случай снова стать полноценной женщиной, с вашей точки зрения, верно?

Но в глубине души я думаю и о другом. О возможности брака. Если Салли с Лоренсом разведутся, для нас будет вполне логично пожениться. Нет, вряд ли, иначе он про это сказал бы, когда на днях пытался меня соблазнить. Может, именно поэтому он повел меня в «Рулз», ведь padrona

[32] итальянского ресторана, куда мы обычно ходим, всегда поет хвалы браку, бросая Лоренцо намеки, что он должен сделать из меня честную женщину, - она не знает, что он уже женат. Думаю, что втайне или подсознательно он по-прежнему ужасно хочет примириться с Салли. Он горько жалуется на ее поведение, но мне кажется, что, если бы она согласилась начать с ним новую жизнь, он помчался бы к ней, виляя хвостом. На этот счет я никаких иллюзий не питаю. Но если она настроена серьезно, если она окончательно порвала с ним, тогда я не сомневаюсь, что он захочет жениться снова. Я понимаю ход его мыслей лучше, чем он сам. Он из тех, кто должен жить в браке. А на ком ему жениться, как не на мне?

Я попыталась представить, что из этого получится. Сначала Зельда будет сопротивляться, но, думаю, в конце концов примет его. Для нее полезно, если в доме будет взрослый мужчина, полезно для нас обеих. Перед глазами у меня встала слегка слащавая, размытая картинка: мы все трое на кухне, Лоренс помогает Зельде делать домашнее задание за кухонным столом, а я с доброй улыбкой стою у «Аги». Поскольку у нас нет «Аги», наверное, это свидетельствует о том, что я хочу сменить дом. Сколько бы Салли ни получила по бракоразводному договору, Лоренс все равно останется весьма состоятельным мужчиной. Знаете, едва забрезжит возможность нового замужества, начнешь мечтать и не заметишь, как уже выбираешь ткань на занавески для своего летнего коттеджа в Дордони. Но мне пришло в голову, что если в один прекрасный день Лоренс поставит так вопрос, то хорошо к тому времени уже знать, подходим ли мы друг другу, в смысле физически, правда? Или вы так не считаете?

Я уверена, что в любом случае это будет приятный опыт. Лоренс такой милый и нежный. Сол всегда слишком много командовал в постели. Сделай то, сделай это, быстрее, медленнее. Он руководил процессом, словно мы снимали порнофильм. С Лоренсом все будет по-другому. Он не ждет от меня никаких извращений… по крайней мере я так думаю. Да, Карл, я знаю, что это субъективное мнение…

Ну, видели вы этот материал в «Паблик интерест»? Последний выпуск, вышел вчера. Нет, думаю, не видели, хотя все остальные, кого я знаю, читают эту газетку с жадностью. При этом, само собой, притворяясь, что презирают ее. Там есть колонка сплетен из мира масс-медиа, которая называется «ЗК». Это сокращенно «За кадром». Они каким-то образом пронюхали про историю Лоренса с инструктором по теннису. Да. Похоже, Лоренс таки проник среди ночи в дом этого человека, надеясь застать его в постели с Салли, а застал с каким- то мужчиной. Вы можете себе представить? Нет, я понятия об этом не имела, пока сама не прочла эту гадость. Вчера утром Гарриет вошла ко мне в кабинет и, не говоря ни слова, положила на стол последний выпуск, открытый на странице с «ЗК». Я так и обалдела, когда прочитала. Потом позвонила Лоренсу, но его агент уже сообщил ему. Он сказал, что по сути все изложено верно, только в руках у него были ножницы, а не «фомка». Не представляю. Вроде как он собирался укоротить этому мужчине волосы — «конский хвост». Об этом сия бульварная газетенка тоже ни словом не обмолвилась. Нечего и говорить, что в целом вся заметка выдержана в жестоко насмешливом тоне. «Пузан Пассмор, облысевший автор хартлендского ситкома «Соседи», недавно оказался в гораздо более смешной ситуации, чем все, что он придумал сам…» И все в таком духе. И рядом карикатура на него в виде… как его там… греческого бога, который был женат на Венере и застал ее в постели с Марсом… Вулкан, вот как его звали. Нарисовано в стиле старинной живописи, «в подражание Тициану», или Тинторетто, или кому-то там еще, как значилось в подписи. Бедняга Лоренцо — очень толстый, лысый и в тунике, а инструктор со своим дружком — голышом, переплелись на постели, и у всех страшно смущенный вид. Вообще-то довольно остроумно, если только это не касается тебя лично. Лоренс не знает, как они это разнюхали. Инструктор по теннису не стал подавать в суд, чтобы не афишировать свою личную жизнь, поэтому источник явно не он. Ему повезло, что в заметке не называют его имени. Но ведь звонили в полицию, так что, вероятно, кто-то из них и продал эту историю газете. Лоренс в отчаянии. У него такое чувство, будто над ним потешается весь мир. Он не смеет показаться ни в «Граучо», ни в теннисном клубе, нигде, где его знают в лицо. Карикатура, похоже, ранила его особенно глубоко. Он разозлился, поискал в словаре историю про Венеру, Марса и Вулкана и обнаружил, что Вулкан хромал. Он, похоже, считает, что это дьявольски продуманный штрих, хотя я думаю, что это просто совпадение. Да, у Лоренса болит колено, разве я не говорила? Ни с того ни с сего внезапная боль пронзает коленный сустав. Он сделал операцию, но боль вернулась. Уверена, что это психосоматика. Я спрашивала его, не помнит ли он какой-нибудь детской травмы, ассоциирующейся с коленом, но он ответил, что нет. Что, кстати, напомнило мне одно происшествие, приключившееся со мной, когда я была маленькой девочкой…

Ну, я сказала Лоренсу, что согласна. Спать с ним, разумеется. Да. Он был в такой глубокой депрессии из-за статейки в «Паблик интерест», что я должна была его как-то поддержать. Нет, конечно, у меня были и другие мотивы. Да, я уже и так на это решилась. Ну, почти. История с газетой стала последней каплей. Так что я беру на работе два выходных, и мы устраиваем длинный уик-энд. Через неделю. Уезжаем в четверг вечером и возвращаемся в понедельник днем. Поэтому мне придется пропустить наши встречи в пятницу и в понедельник. Да, я знаю, Карл, что заплатить за них придется, я помню вашу маленькую речь, произнесенную, когда мы начинали. Что ж, если вы ощущаете в моих словах нотку враждебности, боюсь, вы не ошиблись. Учитывая, что за три года я не пропустила, пожалуй, ни одного сеанса, думаю, вы могли бы отказаться в этом случае от гонорара, в конце концов, это можно считать экстренным случаем. Спасением рассудка Лоренса. Думаю, он оплатил бы ваш счет, если бы я попросила, но вы, вероятно, этого не одобрили бы, да?

Еще не знаю, этим занимается Лоренс. Я сказала, все равно куда, лишь бы за границу, и предпочтительнее в теплые края. Я решила, что нам надо куда-нибудь уехать. Мой дом, само собой, сразу отпадает, и в его квартире тоже не совсем удобно, по крайней мере для первого раза. Она очень маленькая, и иногда возникает ощущение, будто весь этот омерзительный Уэст-Энд давит на стены и окна, пытаясь ворваться внутрь: ресторанные запахи, шум транспорта, туристы и бродяги… Да, я спросила его о том молодом бездомном. Похоже, он начал разбивать лагерь на крыльце у Лоренса несколько недель назад. Лоренс попытался от него избавиться, но, совершенно в Лоренсовом духе, закончил тем, что пригласил его на чашку чая. Неверный шаг. Затем он дал ему денег, чтобы тот нашел себе ночлег. Очень неверный шаг. И конечно, этот юнец снова там появился в расчете на новые largesse

[33]. Лоренс заявляет, что больше ничего ему не давал, но не сомневаюсь, что он больше не пробовал от него избавиться. Я посоветовала сделать это с помощью полиции, но он отказался.

— Он ничего плохого не делает, — объяснил он. — И отпугивает грабителей.

Что, видимо, правда. Большую часть времени в квартирах никого нет. Но я подозреваю, что Лоренс позволяет ему там оставаться, потому что одинок. Лоренс одинок. Мне кажется, ему нравится, что, входя и выходя из дома, можно с кем-то поздороваться, с кем-то, кто не читает «Паблик интерест». Кстати, прошлой ночью мне приснился сон про ту карикатуру. Венера, Сол в виде Марса и Лоренс в виде Вулкана. Что вы на это скажете?

Ну, боюсь, мы летим на Тенерифе. Лоренс пошел в турагентство и сказал, что хочет куда-нибудь за границу, где потеплее, но чтобы путь был не слишком долгим, и они предложили ему Тенерифе. Теперь я жалею, что не взялась за дело сама. Лоренс в этом практически не разбирается. Их отдыхом всегда занималась Салли. Канарские острова — мило звучит, но это одно название — ни от кого, кто там побывал, я ни разу не слышала о них доброго слова. А вы? Не были там. Думаю, и не поедете. Гарриет один раз ездила на Гран-Канарию и говорила, что там было отвратительно, хотя вчера и отказывалась от своих слов, чтобы не расстраивать меня. Возможно, Тенерифе окажется поприятней. Ну ладно, мы туда всего на несколько дней, и там хотя бы будет тепло.

Зельде я сказала, что уезжаю по делам — якобы Лоренс перенес одну из серий «Соседей» на Канары, про комплексный тур, и нам нужно подобрать для съемок кого-то из местных жителей. Предлог, конечно, неправдоподобный. Не сама идея о Канарах, потому что изредка действительно снимают на натуре, и, надо сказать, Лоренс даже увлекся идеей про комплексный тур, представив, как Спрингфилды просыпаются в свой первый день в отеле, довольные, что на две недели избавились от Дэвисов, и тут же обнаруживают, что те завтракают на соседнем балконе, может, он действительно напишет об этом, если будет новый блок серий, — но моя поездка туда для кастинга, особенно на этой стадии, сомнительна, если вы что-нибудь понимаете в нашем деле. Зельда ничего не заподозрила, что уже подозрительно. Не могу отделаться от мысли, что она догадывается — эта поездка связана не только с работой, но должна признать, ведет она себя как ангел. Она охотно советует мне, какую одежду взять. Мы как будто поменялись ролями, так странно, можно подумать, что она помогает мне собирать trousseau

[34]. Я договорилась, чтобы Зельда провела эти выходные у своей подруги Серены, и поэтому она пребывает в хорошем настроении. А мать Серены женщина разумная, так что мне не придется волноваться, что девочки наделают глупостей. В общем и целом, с нетерпением жду путешествия. Несколько дней la dolce vita[35] мне не помешают.

Ну, если говорить прямо, мои распутные выходные закончились плачевно в своей распутной части. Да и отдохнуть тоже не удалось. Вы когда-нибудь были на Тенерифе? Да, вы говорили, я помню. Ну так вот, если выбирать между сибирскими соляными копями и четырехзвездочным отелем в Плайя-де-лас-Америкас, я не глядя выберу Сибирь. Плайя-де-лас-Америкас — это название курорта, куда мы ездили. Лоренс выбрал его по брошюре в туристическом агентстве из-за того, что он находится рядом с аэропортом, а мы прилетали поздно вечером. Что ж, в этом был свой смысл, но оказалось, что гаже местечко трудно себе представить. «Плайя» по-испански «пляж», разумеется, но пляжа там не было, во всяком случае я бы это пляжем не назвала. Просто полоска черной грязи. Все пляжи на Тенерифе черные, они похожи на фотонегативы. По сути, весь остров — это огромная глыба кокса, а пляжи — порошкообразный кокс. Вулканический, понимаете? В центре острова действительно находится огромный вулкан. К несчастью, потухший, иначе бы он стер с лица земли Плайя-де-лас-Америкас. Вот тогда его стоило бы посетить — как Помпеи. Живописные бетонные руины с туристами, которые обуглились, дефилируя во влажных майках и заливая в глотку сангрию.

Видимо, еще несколько лет назад это был всего лишь участок каменистого голого берега, затем некие строители решили воздвигнуть здесь курорт, и теперь это Блэкпул на берегу Атлантического океана. Здесь есть безвкусная главная улица, которая называется авенида Литорал и которая всегда забита транспортом, а расположенные на ней бары, кафе и дискотеки — вульгарнее не придумаешь — круглые сутки мигают огнями, изрыгают оглушительную музыку и жирные запахи готовящейся еды, и, кроме этого, там ничего нет — высотные отели и таймшеровские апартаменты квартал за кварталом. Бетонный кошмар, ни деревьев, ни травы.

Весь этот ужас мы осознали не сразу, потому что, когда мы прилетели, было темно, а такси повезло нас от аэропорта подозрительно длинным путем, как мне тогда показалось, но теперь я думаю, что водитель просто не хотел нас пугать авенидой Литорал в самый первый вечер. Во время этой поездки мы только обменялись замечаниями, как тепло и какой влажный воздух. Да и говорить-то было не о чем, потому что ничего не было видно, пока мы не подъехали к окраине Плайя-де-лас-Америкас, а то, что мы там увидели, беседе не способствовало: пустынные строительные площадки, застывшие подъемные краны и черные утесы многоквартирных домов с редкими квадратами освещенных окон, а снаружи виднелись надписи «De Venta»

[36], а затем длинная магистраль, вдоль которой выстроились гостиницы. Все было сделано из железобетона и освещалось жиденьким желтоватым светом уличных фонарей, и вид был такой, словно строили наспех, на позапрошлой неделе. Я ощущала, как Лоренс все больше и больше съеживается в своем углу на заднем сиденье автомобиля. Мы оба уже поняли, что приехали в Дыру, но не могли заставить себя признаться в этом. С момента приземления мы находились в страшном напряжении: помня, ЗАЧЕМ мы сюда приехали, и волнуясь за исход дела, мы боялись неудачным словом выдать разочарование, охватившее нас при виде места действия.

Я утешала себя тем, что, по крайней мере, отель просто обязан быть хорошим. Лоренс заверил меня, что это четыре звезды. Но четыре звезды на Тенерифе — это не то, что четыре звезды в Англии. Четыре звезды на Тенерифе — это гостиница чуть выше среднего уровня, предназначенная для комплексных туров. Страшно представить, на что похожа на Тенерифе однозвездочная гостиница. Когда мы вошли в вестибюль и увидели покрытый виниловой плиткой пол, диваны с пластиковым покрытием и пыльные гевеи, чахнувшие под лампами дневного света, сердце у меня упало — а оно и так уже находилось где-то в районе коленок. Лоренс зарегистрировал нас, и мы в молчании проследовали за носильщиком к лифту. Наш номер оказался пустоватым и функциональным, достаточно чистым, но в нем сильно пахло дезинфекцией. Кроватей было две. Лоренс в смятении посмотрел на них и сказал носильщику, что заказывал номер с двуспальной кроватью. Тот ответил, что в гостинице во всех номерах по две односпальных кровати. Плечи Лоренса поникли еще больше. Когда носильщик ушел, он со скорбным видом извинился и поклялся отомстить сотруднику агентства, когда вернется домой. Я храбро заявила, что это не страшно, и, открыв раздвижное окно, вышла на маленький балкончик. Внизу распластался бассейн — причудливых очертаний, как пятно из тестов Роршаха, — в окружении искусственных скал и пальм. Вода подсвечивалась изнутри и сияла в ночи ярко-голубым. Из всего, что мы увидели, он единственный имел отдаленное отношение к романтике, но впечатление портил мощный, как в общественных банях, запах хлорки, исходивший от воды, и глухие удары басов из дискотеки, которая гремела в этот поздний час. Я закрыла ставни и включила кондиционер. Лоренс сдвигал кровати, их ножки со страшным визгом ехали по плиткам пола, и тут же стало очевидно, что в номере отнюдь не так чисто, как показалось с первого взгляда: за прикроватными тумбочками лежала пыль, еще мы обнаружили, что шнуры ламп до розеток с нового места не дотянутся, поэтому все закончилось тем, что мы вернули кровати на прежнее место. В душе я обрадовалась, мне так легче было предложить, чтобы мы немедленно легли спать. Было уже поздно, я безумно устала и чувствовала себя такой же сексуальной, как пакет брюссельской капусты. Думаю, Лоренс чувствовал себя не лучше, потому что с готовностью согласился. Ванной комнатой мы воспользовались, соблюдая приличия, по очереди, а затем целомудренно поцеловались и улеглись каждый в свою постель. В ту же секунду сквозь тонкую простыню я ощутила, что матрас обернут полиэтиленом. Вы можете в это поверить? Я думала, что на матрасы с клеенкой кладут только младенцев и стариков, страдающих недержанием. Оказывается, не только — туристов из комплексных туров тоже. Вижу, что вы волнуетесь, Карл, вы хотите знать, мы все же СДЕЛАЛИ ЭТО или нет, верно? Что ж, придется вам набраться терпения. Это моя история, и я собираюсь рассказывать ее, как считаю нужным. Да? Уже? Ладно, тогда до завтра.

Ну и что же, как вы думаете, произошло? Ни за что не угадаете. Салли вернулась в их дом в Раммидже, объявив, что собирается в нем жить, ведя раздельное хозяйство. Да, вот так это называется, «раздельное хозяйство», признанный юридический термин. Это означает, что вы живете в супружеском доме, пока длится бракоразводная процедура, но не вместе. Не сожительствуете. Лоренс вернулся вчера домой — он переночевал в своей лондонской квартире — и нашел там Салли, которая дожидалась его с отпечатанным списком предложений, как им следует поделить дом, кто какую спальню занимает, в какие часы каждый из них пользуется кухней и в какие дни стиральной машиной. Салли весьма недвусмысленно дала понять, что обстирывать Лоренса не собирается. Она уже захватила хозяйскую спальню вместе с en suite

[37] ванной и врезала в дверь спальни новый замок. Все рубашки, костюмы и вещи Лоренса очень аккуратно перенесены и сложены в гостевой спальне. Он просто в бешенстве, но его адвокат говорит, что поделать ничего нельзя. Салли ловко выбрала момент. Она спросила, можно ли будет в выходные забрать кое-какую одежду, и он сказал - пожалуйста, в любое время, потому что его не будет, а у нее, разумеется, ключ от дома есть. Но вместо того чтобы забрать одежду, она поселилась там, когда его не было и он не мог ей помешать. Нет, она не знает, что он был на Тенерифе со мной. На самом деле она не должна узнать.

Ах да, на чем же я остановилась? Ну, в первую ночь ничего не произошло, как я сказала, за исключением того, что мы спали в разных постелях — причем, несмотря на матрасы для больных недержанием, довольно долго, потому что очень устали. Завтрак мы заказали в номер. Ничего хорошего: консервированный апельсиновый сок, влажные круассаны, по вкусу напоминавшие картон, джем и мармелад в маленьких пластиковых емкостях — как в самолете. Мы хотели было поесть на нашем балкончике, но солнце, которое немилосердно жарило с самого утра, загнало нас назад. Балкон выходит на восток, но там нет ни тента, ни зонта. Поэтому мы поели в номере при закрытых окнах. Лоренс перечитал «Ивнинг стандарт», который купил накануне в Лондоне. Предложил мне часть, но чтение за завтраком в этой ситуации показалось мне не совсем comme il faut

[38]. Когда же я позволила себе подшутить над этим, он озадаченно нахмурился и сказал: «Но я всегда читаю за завтраком газету», как будто это был фундаментальный закон природы. Удивительно, но если вы вынуждены делить с кем-то жизненное пространство, вы сразу начинаете видеть этого человека совершенно в другом свете и многое неожиданно начинает вас раздражать. Это напомнило мне о первых месяцах моего замужества. Помню, как я была потрясена тем, что Сол выходит из туалета, оставляя на унитазе следы говна, как будто никто не объяснил ему, зачем нужен ершик, и, разумеется, прошло много лет, прежде чем я смогла заставить себя указать ему на это. Хождение в туалет на Тенерифе тоже, между прочим, было похоже на кошмар, но чем меньше об этом будет сказано, тем лучше.

Мы решили провести наше первое утро, нежась у… Ах да, вы хотели бы об этом узнать, не так ли? Что ж, окна в ванной комнате не было, как всегда в современных отелях, а вытяжка, похоже, не работала, во всяком случае она не производила никакого шума, поэтому после завтрака я постаралась пойти в ванную первой. В свете нашей предыдущей дискуссии о туалетном воспитании вас не удивит, как бы это сказать, что когда мне удалось сделать большие дела, то стул у меня был в виде довольно маленьких, жестких, плотных катышков. Вы уверены, что хотите слушать дальше? Ну так вот, дело в том, что этот тенерифский туалет просто оказался не в состоянии с ними справиться. Когда я дернула цепочку, они весело заплясали на поверхности воды, как коричневые резиновые шарики, отказываясь исчезать. Я продолжала дергать цепочку, а они продолжали качаться на поверхности. Это к вопросу о возвращении подавленного. Я была вне себя. Ведь я не могла выйти, не избавившись от них. То есть не очень- то приятно увидеть плавающие в унитазе какашки другого человека, и естественно, это может несколько охладить любой романтический порыв, вам так не кажется? Я не могла заставить себя извиниться, или объяснить это Лоренсу, или превратить это в шутку. Для этого нужно быть замужем за человеком хотя бы пять лет. Лучше всего было выплеснуть в унитаз большое ведро воды, но единственной емкостью в ванной комнате была мусорная корзина из пластмассовых кружев. В конце концов я избавилась от своих катышков, по одному пропихнув их щеткой для унитаза, и впредь я бы вполне обошлась без подобных упражнений.

Ну вот, как я говорю, мы решили в наше первое утро понежиться у бассейна. Но когда мы туда спустились, все шезлонги и зонты оказались заняты. Вокруг повсюду лежали, распластавшись, люди, рискуя получить рак кожи. У Лоренса кожа очень светлая, а торс порос немыслимым количеством волос, которые впитывают лосьон от загара, как промокашка, но все вредные лучи пропускают. Я загораю легко, но в последнее время прочла в женских журналах столько леденящих кровь статей о воздействии излучения на нашу кожу, что теперь боюсь оголить хотя бы дюйм. Единственным клочком тени был неприглядный лоскуток травы у самой ограды отеля и в нескольких милях от бассейна. Там мы посидели на полотенцах, но недолго — было неудобно, — и я стала возмущаться теми, кто занимает шезлонги, бросив на них свои вещи, а сам уходит на завтрак. Я предложила Лоренсу реквизировать пару пустующих шезлонгов, но он отказался. Мужчины в подобных вещах такие трусы. Поэтому я сделала это сама. Под пальмой стояли рядом два шезлонга, на них лежали сложенные полотенца, поэтому я просто переложила полотенце с одного шезлонга на второй и с комфортом разместилась. Минут через двадцать пришла женщина и сердито на меня уставилась, но я притворилась спящей и через пару минут, взяв оба полотенца, она ушла, а Лоренс довольно робко подошел и улегся на второй.

Эта маленькая победа ненадолго привела меня в хорошее настроение, но вскоре оно испарилось. Я не очень люблю плавать, и Лоренсу приходится быть осторожным из-за колена, да и в бассейне, который с балкона выглядел очень привлекательно, плавать было не слишком приятно — неправильной формы, переполненный шумными детьми и воняющий хлоркой. Я где-то читала, что пахнет не сама хлорка, а ее химическое соединение с мочой, так что эти дети, должно быть, наперебой писали в воду и без конца ходили подзарядиться к автомату с кока-колой. После того как мы окунулись, заняться было больше нечем, кроме как читать, а эти дешевые лежаки совсем не приспособлены для чтения, у них даже не поднимается спинка. Стальной трубчатый каркас немного загибается кверху в конце, но не настолько, чтобы поддерживать голову на удобной для чтения высоте, поэтому приходится держать книгу над собой, и через пять минут у вас уже отваливаются руки. Я привезла с собой «Обладание» А.С.Байетт, а Лоренцо взял что-то Кьеркегора, кажется «Страх и трепет», что было не очень кстати в данной ситуации. Что за люди останавливались в этом отеле, можно было судить по тому, что они читали: Даниэллу Стил, Джеффри Арчера и английские таблоиды, которые приносят до обеда. Большинство туристов показались мне рабочими из Льютона, но я ничего не сказала, потому что у Лоренса пунктик насчет столичного снобизма.

Ни он, ни я не привезли с собой полотенец, полагая, что в четырехзвездочном отеле недостатка в них не будет, но мы ошибались — в номере оказалось всего по одному небольшому полотенцу на человека, поэтому мы решили прогуляться и заодно сделать покупки. Еще нам нужны были панамы и резиновые шлепанцы, потому что бетон вокруг бассейна уже накалился, как адская сковородка. Поэтому мы снова оделись и вышли под полуденное солнце, лучи которого отражались от тротуаров и от стен таймшеровских зданий, как лазерные лучи. Судя по плану города, висевшему в отеле, мы находились всего в паре кварталов от моря, поэтому хотели пойти в том направлении и поискать магазин пляжных принадлежностей, но ни пляжа, ни магазина там не было, а только низкая стена в конце тупика, а за ней внизу нечто похожее на узкую полоску угольной крошки, взбалтываемой морем. Мы развернулись и пошли назад, к основной магистрали, где нашли маленький торговый центр, построенный почему-то под землей, отвратительный туннель из магазинов, продающих сувенирную дребедень и необходимые туристам вещи. Купить что-либо, на чем не красовалась бы надпись «Тенерифе» или карта острова, не было никакой возможности. Что-то во мне взбунтовалось против покупки полотенца, смотреть на которое дома меня не заставят и под дулом пистолета, поэтому мы пошли вдоль главной дороги до центра города, поискать, где выбор побольше. Прогулка обернулась пешим переходом значительно больше мили под палящим солнцем. Сначала было скучно, потом просто кошмар. Особенно жутким был участок авениды Литерал, который называется Вероникас, — он напичкан барами, клубами и ресторанами, предлагающими «паэлью и чипсы» и «фасоль на тосте». Большинство этих заведений привлекали клиентов ревущей из динамиков музыкой диско или записанными на видео старыми британскими ситкомами, которые на максимальной громкости показывали по телевизорам, укрепленным на стенах. На мой взгляд, это изобличает полную несостоятельность Плайя-де-лас-Америкас как курорта. Все эти бритты, сидящие себе на потухшем вулкане посреди моря за две тысячи миль от дома и потягивающие спиртное под старые серии «Овсянки», «Лишь дураков да лошадей» и «Это и вполовину не так круто, мама».

— Ты когда-нибудь видел более жалкое зрелище? — спросила я Лоренса, и тут мы оказались у кафе, которое показывало «Соседей». Боюсь, рейтинг у него был так себе. В заведении сидели всего четыре человека — супруги средних лет, похожие на двух гигантских ошпаренных крабов, и пара надутых молодых женщин с прическами под панков. Ну конечно, Лоренсу непременно понадобилось туда войти. Я еще ни разу не встречала автора, способного оторваться от экрана, где показывают его работу. Лоренс заказал себе пиво, а мне джин с тоником и сел как завороженный, с блаженной улыбкой на устах — так влюбленный родитель просматривает домашнюю видеозапись первых шагов своего сына. Я хочу сказать, что нет большего поклонника работы Лоренса, чем я, но я не для того проделала весь этот путь, чтобы сидеть в баре и смотреть славные старые серии «Соседей». Оставалось только одно, и я это сделала. Одним махом опрокинула свой джин с тоником и заказала еще, двойной. Лоренс выпил еще пива, и вместе мы съели пиццу, разогретую в микроволновке, а потом выпили кофе с бренди. Лоренс предложил вернуться в гостиницу на время сиесты. В такси на обратном пути он обнял меня за плечи, поэтому я догадалась, какого рода сиеста у него на уме. Что, время уже истекло? Тогда до завтра. Да, конечно, я слышала о Шахерезаде, и что?…

Ну, нам повезло, что я напилась не сильно, иначе наговорила бы такого, о чем потом пожалела бы. Я имею в виду, ты или смеешься, или плачешь, а я, выпив, стала смеяться. Начала хихикать, как только увидела, что Лоренс надевает специальный наколенник, готовясь к нашей сиесте. Он сделан из пористой эластичной ткани, из какой делают костюмы для подводного плавания, ярко-красного цвета, с дырой посередине, чтобы высовывалась коленная чашечка. Особенно смешным наколенник выглядел, когда Лоренс разделся догола. Он вроде бы удивился моей реакции. Вероятно, он всегда его надевает, когда занимается с Салли сексом. Когда же он надел эластичную повязку на локоть, со мной чуть не приключилась истерика. Он объяснил, что недавно у него был рецидив боли в локтевом суставе и он не хочет рисковать. Я мысленно спросила себя, не собирается ли он надеть еще что-нибудь, например, пару щитков на голени или мотоциклетный шлем. Не такая уж и плохая мысль, между прочим, потому что во время вступительных ласк он все время норовил свалиться с узкой кровати на пол. Он все лизал меня и тискал. Я просто закрыла глаза, позволив ему исследовать меня. Все было очень даже мило, только щекотно, поэтому я все похихикивала, когда, вероятно, должна была постанывать. Затем выяснилось, что я должна сесть на него верхом, а он из-за колена будет лежать на спине, и что он ждет, что всю самую сложную часть мероприятия я, так сказать, возьму на себя. Я знавала одну актрису, которая рассказывала мне, что ей постоянно снится один и тот же сон: она стоит на сцене, не зная, какая идет пьеса, и должна угадывать слова и движения по тому, что говорят и делают другие актеры. У меня было такое чувство, будто я при подобных обстоятельствах дублирую Салли. Не знаю, что она делала в этой роли, но я ощущала себя помесью проститутки и медсестры ортопедического отделения. Однако я мужественно через все прошла, немного поскакала на нем, пока он не застонал, и слезла. Но оказалось, что застонал он, потому что не мог кончить. «Наверное, ты слишком много выпил за ланчем, дорогой?» — предположила я. «Возможно, — мрачно ответил он. — Тебе было хорошо?» Разумеется, я ответила, что все было чудесно, хотя, сказать по правде, я бы получила больше удовольствия от хорошей горячей ванны в конце долгого дня или от настоящего, высшего сорта, бельгийского шоколада и чашки свежемолотого колумбийского кофе. Честно.

Ну, после этого мы с часок поспали, а потом приняли душ и выпили чаю на балконе, который теперь был в тени, и читали книги, пока не подошло время спуститься вниз и выпить по коктейлю перед ужином. Мы особенно не разговаривали, ибо все, что приходило нам в голову, по крайней мере в мою голову, лучше было не произносить — какое жуткое место и каким кошмаром оборачивается вся поездка, а впереди еще три дня. В гостинице у нас был полупансион. При регистрации нам выдали купоны, которые мы должны были отдавать при входе в столовую — огромное неуютное помещение, где примерно четыреста человек совали в рот еду с максимальной скоростью, на какую были способны, словно участвовали в какой-то телевизионной игре. Hors d'oeuvres

[39] и десерт нужно было брать самим, а горячее подавали. На выбор предлагались курица chasseur[40] и зажаренная в панировке рыба. Напоминает стандартный набор в столовой Би-би-си, съедобно, но неинтересно. Мы взяли бутылку красного вина, но пила в основном я, так как Лоренс берег себя для дальнейших подвигов. Расслабления вечер не сулил. Мы отправились прогуляться и снова дошли до берега и посмотрели, как волны месят угольную крошку. А потом заняться было вроде нечем, кроме как ложиться спать. Или опять пойти в город, а что представляет собой эта Вероникас вечером, вообразить было нетрудно. Поэтому мы снова занялись любовью, и получилось то же самое. Эрекция у него была, но он не смог, как это называется, излиться, невзирая на все мое старание. Он ужасно из-за этого расстроился, хотя я и сказала, что это неважно. На самом деле я была рада, мне никогда не нравилось это ощущение - когда потом из тебя медленно течет, пачкая ночную рубашку. Он сказал:

— Должно быть, у меня что-то не в порядке.

— Ты тут ни при чем, все дело в отвратительной гостинице и кошмарном месте, этого достаточно, чтобы сделать человека импотентом.

В первый раз с тех пор, как мы туда приехали, я открыто высказала свое мнение. Он воспринял это как пощечину.

— Извини, — натянуто произнес он. — Я сделал все что мог.

— Ну конечно, cheri, — отозвалась я. — Я не виню тебя, это все бестолковый агент в бюро путешествий. Но почему бы нам не переехать в более приятное местечко?

— Мы не можем, — ответил он. — Я заплатил вперед.

Он, видно, считал, что мы вроде как обязаны прожить здесь по контракту полных четыре дня. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы заставить его понять — мы вполне могли, по крайней мере он мог, поступиться стоимостью двух оставшихся дней. Можно было подумать, что тени его родителей встали из могилы, осуждая столь возмутительное мотовство.

— Да и вообще, — упирался он, — в Плайя-де-лас-Америкас всего один пятизвездочный отель, и он полон. Агент узнавал.

— Ты полагаешь, — сказала я, — что любой поселившийся в пятизвездочном отеле в Плайя-де-лас-Америкас забаррикадировался в своем номере и не выйдет оттуда ни за какие коврижки. Но, наверное, на Тенерифе есть пятизвездочные отели и в других местах?

— А как мы туда попадем? — спросил Лоренс.

— Возьмем напрокат автомобиль, мой милый, — подсказала я, думая про себя, что это все равно что разговаривать с ребенком.

Ну, приняв командование на себя, на следующее утро после завтрака я первым делом выписала нас из этой дыры. Лоренс не прочь был улизнуть из отеля, никого в известность не ставя, но отметиться было необходимо, чтобы оплатить кое-какие дополнительные расходы, поэтому я доставила себе удовольствие, объяснив персоналу у стойки портье, почему мы уезжаем, правда, это их нисколько не тронуло. В отделении «Эйвис» мы наняли машину с кондиционером и поехали вдоль берега в столицу — Санта-Крус. В жизни не видела пейзажа более голого и скучного, прямо поверхность Луны под прямыми лучами Солнца. Но Санта-Крус довольно милый городок, немного неряшливый, но цивилизованный. Там есть один по-настоящему шикарный отель, с бассейном и тенистым садом и достойным рестораном. Там, между прочим, в последний раз ел Роберт Максвелл, прежде чем броситься в море со своей яхты

[41]. Если бы он сделал это в Плайя-де-лас-Америкас, все бы сразу поняли причину его поступка.

Ну, в Санта-Крусе мы и провели приятный уик-энд. В отеле нам дали огромный номер с высокими потолками, с отделанной мрамором ванной комнатой, где было окно, которое открывалось, и с широченной двуспальной кроватью, там мы, свернувшись калачиком, и спали как младенцы. Больше мы ничего в ней не делали. Я сказала Лоренсу, давай не будем подвергаться риску нового debacle

[42], мой дорогой, теперь, когда все наладилось, и он, по-моему, был рад согласиться. Дело в том, что я решила не выходить за Лоренса, даже если он меня попросит, и поняла, что не хочу иметь с ним сексуальных отношений, да и вообще ни с кем. Я осознала, что могу обойтись без секса, большое спасибо, До конца жизни. До меня дошло, какой я была дурой, без конца анализируя свои отношения с Солом, гадая, что не так, почему я его не удовлетворяю, когда важно было, что не удовлетворяет меня, и вот после всех этих лет, отдав свое тело в распоряжение другого мужчины, я этого удовлетворения опять не получила. Надеюсь, мы с Лоренсом вернемся к нашим чистым, товарищеским отношениям, а если нет - tant pis'.

Так что на самом деле он не был такой уж катастрофой, этот мой распутный уик-энд. Мне кажется, что в результате я многие вещи теперь вижу гораздо яснее, чем прежде. Я вижу, что со мной все в порядке. Я могу принимать себя такой, какая я есть. Секс мне не нужен. Мужчина мне не нужен. И вы мне не нужны, Карл, больше не нужны. Да. Это конец наших сеансов. Вы говорили мне, что я это пойму. И я поняла. Это наша последняя встреча, Карл. Да. Большое-пребольшое до свидания. Я вылечилась.

Стелла?… Это Луиза… Привет!.. Прекрасно. А у тебя?… О-о. Я почувствовала, что у тебя неприятности, по голосу на автоответчике… Да, слушай, извини, что не перезвонила тебе раньше, но я была так занята, ты не представляешь… Встречи, встречи, встречи… Да, это тот самый фильм, только теперь он называется «Зигзаг». Ты же знаешь, что говорят про Голливуд — здесь на все уходит либо пять минут, либо пять лет, и это дитя, похоже, станет занозой в заднице на пять лет. Ну ладно, у тебя-то что случилось?… Угу… угу… Я догадывалась… Послушай, милая моя, сейчас ты мне, конечно, за эти слова спасибо не скажешь, но честно говоря, без него тебе будет лучше… Верно, я никогда его не любила, я права или где? Разве я не говорила, что мужчинам, которые носят на шее золотой крест, доверять нельзя?… Он эксплуатировал тебя, дорогая… Как только ты оплатила ему лечение зубов и уроки актерского мастерства, он слинял… Ну конечно, у тебя сейчас такое настроение, но это пройдет, поверь мне, У меня такое было. Подожди минутку, мне кто-то звонит. Не вешай трубку…

Привет. Это был Ник, звонил из Нью-Йорка, просто поздороваться… Да, всего на несколько дней. Он заполучил того клиента, который ставит пьесу в театре, не на Бродвее, нет. Скажи, Стелла, хочешь, я отвлеку тебя от всех твоих проблем — расскажу, какая фантастическая история вчера со мной приключилась?… О'кей, тогда скидывай туфли, забирайся на диван с ногами и приготовься слушать.

Было около шести вечера, вчера. Я только что пришла со встречи в «Глобал артист», приняла душ, переоделась и думала, самой что-нибудь приготовить или позвонить в «Суши экспресс», когда раздался телефонный звонок и я услышала голос с британским акцентом: «Здравствуй, Луиза, это Лоренс Пассмор». Лоренс Пассмор? Имя мне ничего не говорит, и голоса я не узнаю. Поэтому так нейтрально отвечаю: «Да?», и этот парень, нервно хихикнув, говорит: «Наверное, это то, что диск-жокеи называют приветом из прошлого». «Я вас знаю?» — спрашиваю я, на том конце напряженное молчание на минуту, а потом он говорит: «Соседи? Четыре года назад?», и тут до меня доходит. Это тот парень, который придумал оригинальную британскую версию сериала «Кто живет по соседству». Да. Там у них он называется «Соседи». Когда я работала в «Мирамаксе», они купили права, и он приезжал из Англии в качестве консультанта пилотной серии, а меня к нему вроде как приставили нянькой. Но вот имя — Лоренс — знакомым мне не показалось.

— А тебя тогда по-другому звали? — спросила я.

— Пузан, — ответил он.

— Пузан Пассмор, ну конечно, — сказала я.

И тут же четко его вспомнила: за пятьдесят, лысеющий, плотный такой. Приятный парень. Немножко стеснительный, но приятный.

— Сказать по правде, я никогда не любил это прозвище, — признался он, — но оно, похоже, прочно ко мне приклеилось.

— Очень мило, что ты позвонил. Что привело тебя в Лос-Анджелес?

— Ну, на самом деле я здесь не по делам, — ответил он.

Бритты всюду суют это свое «на самом деле», ты замечала?

— Отдохнуть? — поинтересовалась я, думая, что он, наверное, здесь пролетом на Гавайи или куда-нибудь еще.

— Да, что-то вроде отдыха, — согласился он, а потом и говорит: — Я тут подумал, а вдруг ты сегодня вечером свободна и поужинаешь со мной?

Ну, в девяноста девяти случаях из ста я бы отказалась. На прошлой неделе мы с Ником каждый вечер куда-то ходили. Каждый вечер. Но поскольку Ник уехал, а я ничего не планировала, то подумала, какого черта, почему нет? Я понимала, что ничего ниже пояса во время этой встречи не будет… Когда он в тот раз был здесь, я из кожи вон лезла, чтобы очаровать его, но он дал задний ход… Да… Ну, я тогда только что рассталась с Джедом и мне было немного одиноко. Ему тоже. Но он меня отверг самым милым образом, сказав, что любит свою жену… Да, есть такие мужчины, Стелла. Во всяком случае, в Англии… Ну так вот, когда я согласилась на ужин, он прямо впал в экстаз. Сказал, что остановился в «Беверли Уилшир», и я про себя подумала, что человек, за свой счет живущий в «Беверли Уилшир», мне по вкусу, и только стала прикидывать, сработает ли мой блат у метрдотеля в «Мортоне», чтобы так быстро заказать столик, как он сказал:

— Я бы хотел поехать в тот рыбный ресторанчик на пляже в Венисе, куда мы тогда ездили.

Я даже не поняла сначала, про какой ресторан он говорит, он тоже не помнил названия, но сказал, что узнает, когда увидит, ну, я пошла ему навстречу и предложила туда поехать. Венис — не самое мое любимое место, но я рассудила так — может, и не стоит, чтобы у «Мортона» меня видели с каким-то невнятным английским телесценаристом, в смысле, что он отнюдь не Том Стоппард или Кристофер Хэмптон.

Поэтому я в чем была поехала в Беверли-Хиллс, чтобы в назначенное время забрать Пузана Пассмора. Он уже топтался у входа, и я не стала выходить из машины, просто посигналила и помахала рукой. Ему понадобилось десять минут, чтобы заметить меня. Он нисколько не изменился, может, только набрал несколько фунтов — лицо, как большая картошка, и бахрома тоненьких, как у младенца, волос, свисающих на воротник пиджака. Улыбка приятная. Я только в толк не возьму, чего я тогда на него так запала. Он сел в машину, и я сказала: «С возвращением в Лос-Анджелес» — и подала руку, а он в этот момент потянулся чмокнуть меня в щеку, так что получилось неловко, но мы сгладили это, посмеявшись. Потом он таким обвиняющим тоном заявил:

— Ты поменяла автомобиль.

А я в ответ засмеялась:

— Да уж конечно. С тех пор я машин пять поменяла…

Нет, «мерседес». «БМВ» я поменяла на белый «мерседес», отделанный внутри красной кожей. Выглядит он потрясающе. Подожди минутку, у меня тут еще один звонок…

Черт, черт, черт… Прости, просто мысли вслух. Это был Лу Ренвик из «Глобал артист». Наша звезда подпишет контракт, только если фильм снимать будет его приятель, а последняя картина его приятеля — настоящее дерьмо. Это такие ослы. Да ладно, мне надо там удержаться. У меня в этом фильме свой интерес… Да, я выбрала эту книгу… На чем я остановилась? Ах да, ну мы поехали в Венис и шлялись там взад-вперед по пляжу в поисках этого ресторана, лавируя между бегунами, серферами, роллерами, метателями «летающих тарелок» и владельцами собак, пока в конце концов он не решил, что нашел его, но название оказалось другое, и вообще это был даже не рыбный ресторан, а тайский. Когда мы, войдя, стали расспрашивать, нам ответили, что они всего год как открылись, поэтому мы поняли, что это тот самый. При виде интерьера и у меня тоже шевельнулись какие-то смутные воспоминания.

Пузан хотел есть на улице, хотя было довольно прохладно, а я оделась не для трапезы al fresco

[43]… О, топик без рукавов и та черная хлопчатобумажная юбка, которую я в прошлом году купила в твоем магазине. Ну, с золотыми пуговицами. Да, эта. Пузан сказал, что когда мы в прошлый раз ужинали в Венисе, был чудесный закат, но вчера было облачно, так что сидеть на улице никакого смысла не было, но он тихо так настоял. Официант спросил, что мы будем пить, и Пузан посмотрел на меня и спросил:

— Сауэр с виски, да?

Я засмеялась и сказала, что коктейлей больше не пью, буду только минеральную воду, а он почему-то расстроился.

— Но вина выпьешь? — встревожился он, и я согласилась, что, мол, один бокал, пожалуй, и выпью.

Он заказал бутылку «шардоне» из долины Напа, и это показалось мне несколько скаредным для парня, который поселился в «Беверли Уилшир», но я промолчала.

Всю дорогу до Вениса я без умолку болтала про «Зигзаг», потому что ни о чем больше думать не могла и, наверно, немного перед ним выставлялась, давая понять, что теперь я настоящий кинопродюсер, а не просто администратор на ТВ. Но когда мы сделали заказ, я прикинула, что теперь его черед.

— Так чем ты в последнее время занимаешься? — поинтересовалась я.

В общем, получилось, как в фильме-катастрофе, когда кто-то случайно открывает дверь каюты и миллионы тонн морской воды сбивают его с ног. Он вздохнул, прямо застонал и понес про свое безутешное горе. Сказал, что жена хочет с ним развестись, а его ТВ-компания хочет отобрать у него шоу, и в колене у него какая-то хроническая патология, которая не вылечивается. Судя по всему, жена бросила его без предупреждения, а затем две недели спустя явилась вновь, чтобы жить в их доме на специальных условиях, которые называются «раздельное хозяйство». У них не только разные спальни, но они по очереди пользуются кухней и стиральной машиной. По-видимому, британские суды очень строги при разводе в вопросах стирки белья. Да. Он говорит, что если она преднамеренно выстирает его носки, то этим может свести на нет свой иск. Но такое ему не грозит. Они не разговаривают, даже когда встречаются на лестнице. Обмениваются посланиями, как Северная и Южная Корея. Нет. Он подозревает, что кто-то есть, но она отрицает, просто не хочет больше быть его женой. Дети у них выросли… Она вроде преподает в колледже. Он сказал, что она просто сразила его наповал, когда объявила… Почти тридцать лет… можешь себе представить? Не думала, что в мире еще остался человек, тридцать лет женатый на одной и той же, — разве что в доме престарелых. Но больше всего, по-видимому, его угнетает, что он ни разу за все это время не обманул ее.

— А ведь искушения были, — заметил он. — Ты ведь знаешь, Луиза.

И посмотрел на меня своими бледно-голубыми глазами с покрасневшими белками этаким долгим томным взором.

И тут, я тебе скажу, я так и похолодела, и не из-за бриза с океана. До меня вдруг дошло, что означает эта встреча. Я вспомнила, что именно в этом ресторане пыталась соблазнить его четыре года назад… Точно! Все в один момент встало у меня перед глазами, как сцена воспоминаний в старом film noir. Тогда мы славно поужинали, выпили бутылочку вина, между блюдами я еще смоталась в туалет и взбодрилась… Да, тогда я принимала наркотики… Всегда носила в сумочке запас, любимый колумбийский товар за наличные… Но Пузан в это как-то не врубался. Когда на вечеринке ему предлагали коку, он отвечал, что не хочет пить. Он думал, что «заряженный» значит «имеющий много денег». Простое предложение покурить травку вызывало у него испуг, поэтому я ни разу не проговорилась, что нюхаю нечто крепкое. И даже мой смех над его английскими колкостями не навел его на мысль, странно. Во всяком случае, меня разобрало не на шутку, я возбудилась до предела, а он сидит напротив, такой милый чистенький англичанин, которому я явно нравлюсь, но который то ли слишком благопристоен, то ли слишком застенчив, чтобы взять инициативу в свои руки, поэтому я перехватила ее. Кажется, я заявила, что хотела бы отвезти его к себе и затрахать до потери пульса… Да. Он процитировал мне мои слова. Они отпечатались в его памяти. Понимаешь, что это значит? Все это свидание было повторением того, другого, несколько лет назад. Ресторан в Венисе, столик на улице, «шардоне» из долины Напа… Потому-то он так и расстроился, что я сменила машину, а рыбный ресторан превратился в тайский и я больше не пью коктейлей с виски. Поэтому он настоял, чтобы мы сели на улице. Он пытался в точности воссоздать обстановку того вечера четыре года назад, по возможности, до мельчайших деталей. Во всех деталях, кроме одной… Точно! Теперь, когда жена его бросила, он хотел принять мое предложение. И специально для этого прилетел из Англии. Ему, похоже, и в голову не пришло, что за это время у меня изменились обстоятельства, не говоря уже о моем настроении. Наверное, в его мозгах я так и сидела за столиком на берегу океана, с тоской глядя на закат и ожидая его повторного визита, когда он освободится от своих матримониальных уз, чтобы заключить меня в свои объятия. Минуточку, мне звонят…

Я здесь. Как мы жили без линии ожидания? Это звонил агент Глории Фон. Она не согласилась на «Зигзаг». А чего можно было ждать, он, наверное, даже не показывал ей сценарий. Ладно, пошли они… А, да, значит, я чуть в обморок не грохнулась, когда сообразила, что этот парень пролетел шесть тысяч миль, чтобы передумать свой ответ на мое предложение четырехлетней давности. Будто ты попросила кого-то передать тебе соль, и через четыре года он появляется с солонкой. Ну, я поняла, что лучше поскорее объясниться с ним начистоту. И когда он попытался снова наполнить мой бокал, я накрыла его ладонью и сказала, что постепенно завязываю, потому что стараюсь заиметь ребенка, а если это удастся, то завяжу окончательно… Да. Я сказала, мне уже пора решиться. Биологические часики тикают. Ник согласен… Да, спасибо, Стелла. Рассчитываю на тебя в смысле шикарной одежды для беременной… Во всяком случае, мое заявление остановило поползновения Пузана Пассмора, но он все равно не понял. По-моему, он на какой-то миг подумал, что я хочу ребенка от него… Ты можешь смеяться, но этот парень как не от мира сего, говорю тебе. Поэтому я ему объяснила, что у меня есть Ник, и он прямо съежился у меня на глазах. Я испугалась, что он сейчас начнет ронять слезы в свой суп из креветок с мелиссой. И спросила у него: «В чем дело?», хотя прекрасно знала, в чем, а он процитировал мне Кьеркегора… Да, Кьеркегора, философа. Нет «сморгасборд» значит «шведский стол». Хе-хе. Он сказал:

— Самое ужасное, что может случиться с человеком, — это стать посмешищем в собственных глазах — в том, что для него важнее всего на свете.

Да. Дословно. Я потом записала.

Ну, как ты можешь догадаться, настроение уже было не то. Я все съела, он все выпил, а говорила только я. Мне невольно стало его жаль, поэтому я рассказала ему о прозаке. Хочешь верь, хочешь нет, но он никогда про него не слышал. Покачал головой и ответил, что никогда не принимает транквилизаторы.

— У меня был печальный опыт с валиумом, — пояснил он.

С валиумом! Этот парень живет просто в каменном веке. Я объяснила ему, что прозак — не транквилизатор или обычный антидепрессант, а совершенно новое чудодейственное средство. Провела настоящую рекламную акцию… Точно, милая, разве ты не принимаешь? А кто в Голливуде не принимает?… Ну, мы с Ником молимся на него. Конечно. У нас на кухне висит схема, как принимать наши маленькие бело-зеленые капсулы… Что ж, прозак изменил мою жизнь… Нет, депрессии у меня не было, чтобы его принимать, депрессия не нужна. Он возвращает уверенность в себе, просто чудеса творит. Без прозака у меня бы никогда не хватило смелости уйти из «Мирамакса»… Да-да, я читала эту статью в «Тайме», но ничего подобного со мной не было… Тебе обязательно нужно попробовать, Стелла… Что ж, должна признать, есть один побочный эффект: трудности с оргазмом. Но если в настоящий момент у тебя нет любовника, что ты теряешь, милая? Нет, разумеется нет, Стелла, но прозак поможет тебе преодолеть ситуацию… Ладно, все нормально, милая, у нас у всех свои способы справляться с превратностями судьбы… О, я повезла его назад в «Беверли Уилшир», и он заснул в машине — то ли от выпивки, то ли из-за разницы во времени, то ли от разочарования, то ли от всего вместе. Швейцар открыл дверцу машины, я поцеловала Пузана в щеку и подтолкнула, а потом смотрела, как он, спотыкаясь, бредет по вестибюлю. Мне стало его жалко, но что я могла сделать?… Не знаю, наверно, вернется в Лондон… Ты правда хочешь?… Ну, не знаю. Если хочешь, могу у него спросить… Ты уверена, что это хорошая мысль, Стелла?… Ну, если ты так говоришь. Ты сознаешь, что его нельзя назвать английской копией Уоррена Битти?… О, он абсолютно чистый, в этом ты можешь быть уверена. Я сейчас же ему позвоню и скажу, что у меня есть одна роскошная, свободная подруга, которая умирает — хочет с ним познакомиться… Жди, скоро перезвоню.

Здравствуй, Джордж, как дела в «Текущем моменте»? Хорошо, хорошо. Ну, так, скрипим помаленьку. Спасибо, не можно, а нужно. Бочкового «Басса», пожалуйста. Пусть будет пинта. Спасибо. Да, ну и денек сегодня выдался. Моя секретарша заболела, факс вышел из строя, Би-би-си перехватила канадское «мыло», на которое я положил глаз, а какой-то недоделанный адвокат подал на нас в суд только потому, что у него такая же фамилия, как у того продажного юриста в «Дорожном патруле» — ты смотрел? Нет, на позапрошлой неделе. А, спасибо, Грейси. И пакетик картошки со вкусом копченого бекона. Нет, нет, Джордж, позволь за картошку заплатить мне. Ну, если ты настаиваешь. Спасибо, Грейси. Твое здоровье, Джордж. А-а. Мне действительно этого не хватало. Что? О, надеюсь, откупимся от него парой тысчонок, в итоге получится дешевле. Может, сядем? Вон туда, в уголок. Здесь я люблю сидеть у стенки, меньше шансов, что тебя подслушают. Да, но это не значит, что они не охотятся на тебя. Ха-ха. Вот так. Угощайся картошкой. Если б еще открыть этот идиотский пакет. Хоть бы выпустили какое-нибудь приспособление для открывания этих пакетов — и чтобы его можно было носить с собой, наподобие щипчиков для обрезки сигар, я всерьез подумываю запатентовать эту идею, можно сколотить целое состояние. О-па! Понял, о чем я? Или вообще не открывается, или лопается по шву, и все вываливается тебе на колени. Но все равно возьми себе штучку. На днях видел в пабе одного типа, так богом клянусь, он провел с пакетиком уолтоновской картошки десять раундов. Сломал ноготь, пытаясь надорвать пакет, чуть не сломал зуб, пытаясь надкусить, в конце концов в отчаянии поджег его зажигалкой. Ничуть не разыгрываю. Он, видимо, хотел расплавить уголок пакета, но тот вспыхнул, подпалил парню брови и весь паб провонял запахом подгоревшего масла для чипсов. Честно. Но если мы покажем это по телевизору, то не посмеем назвать «Уолтонз Криспс», они навалятся на нас, как тонна кирпичей, и совершенно справедливо, но ведь рехнешься проверять имя каждого чертова адвоката в стране, прежде чем утвердить сценарий. Кстати, славное пиво.

Да, определенно тот еще денек. И в довершение всего сегодня же у меня была встреча с Пузаном Пассмором. Не человек, а комок нервов, клинический случай. У меня от него сейчас одни неприятности. Про Дебби Рэдклифф ты знаешь, да? О, а я думал, что Дейв Трис ввел тебя в курс дела. Ну, в общем, строго между нами, она хочет уйти из «Соседей». Да. Уж куда серьезней. Ее контракт заканчивается вместе с текущим блоком, и она ни за какие деньги не хочет его возобновлять, корова. Не знаю, она говорит, что хочет вернуться на сцену. Да? Ну, не знаю, я, по возможности, стараюсь в театр не ходить. Терпеть его не могу. Будто тебя привязали к креслу перед телевизором, где всего один канал. Ни поговорить, ни поесть, ни попить, ни поссать выйти, даже ноги не вытянешь, места нет. И еще сдерут с тебя двадцать монет за удовольствие. Как бы то ни было, она уперлась, так что нам придется вывести ее из шоу. У него по-прежнему отличный рейтинг, ты знаешь. Абсолютно. Как минимум один блок, а скорее всего, два или три. Вот мы и попросили Пузана переписать пару последних серий этого блока, чтобы избавиться от Присциллы, в смысле от роли Дебби, чтобы расчистить место для новой женщины в жизни Эдварда в следующем блоке, понимаешь? Мы предложили Пузану несколько идей, но он не принял ни одной. Заявил, что единственный способ — убить ее, в буквальном смысле слова. В автокатастрофе или на операционном столе, такой вот расклад. Да, уму непостижимо, правда? Вся страна, блин, выплачет все глаза. Ясное дело, Дебби должна уйти так, чтобы не портить зрителям настроение. Я хочу сказать, никто и не думает, что это легко. Но если я чему и научился за двадцать семь лет на телевидении, так это тому, что всегда есть выход. И мне наплевать, в чем проблема — в сценарии, актерах, натуре или бюджете, выход есть всегда… если хорошенько подумать. Беда в том, что большинство людей слишком ленивы, черт бы их побрал, чтобы приложить к чему-то хоть малейшее усилие. Только они называют это цельностью. Пузан сказал, что скорее готов положить конец сериалу, чем пойти на компромисс в вопросе цельности характеров своих героев. Ты когда-нибудь слышал подобную чушь? Мы же о ситкоме говорим, а не об Ибсене, черт возьми. Боюсь, у него развилась мания величия, и последнее ее проявление — он хочет написать… Ну, в общем, мы, по счастью, обнаружили, что по условиям контракта, если Пузан откажется написать новый блок, мы можем нанять вместо него другого сценариста. Да. Разумеется, мы не хотим. Мы бы предпочли, чтобы Пузан сам переписал последние серии. Да пошло это его моральное право куда подальше, Джордж! Суть в том, что никто лучше Пузана его работу не сделает, ему нужно только немножко постараться. Да, в настоящий момент мы в тупике. У него пять недель, чтобы предложить приемлемую идею, как вывести Дебби из шоу, или мы берем другого. Не знаю, у меня надежды мало. В последнее время он живет словно в другом мире. По уши в дерьме с личной жизнью. Ты знаешь, что от него ушла жена? Да. Впервые я об этом узнал, когда он однажды вечером очень поздно позвонил мне домой. Я даже подумал, что он слегка навеселе — тяжело так дышал, делал долгие паузы между словами. И сказал, что у него есть идея, как убрать Дебби из шоу.

— Предположим, — сказал он, — предположим, что Присцилла просто бросила Эдварда, неожиданно. Представь, что она просто говорит ему в последней серии, что больше не хочет быть его женой. Нет никакого другого мужчины. Просто она его разлюбила. Мало того, он ей даже неприятен. Она говорит, что жить с ним — все равно что жить с зомби. Поэтому она решила его оставить.

Я ему ответил:

— Не смеши меня, Пузан. Должен быть более убедительный мотив. Никто этому не поверит.

Он спросил:

— Ты думаешь? — и повесил трубку.

А потом я узнаю, что его бросила жена. Ты видел ту статейку в «Паблик интерест»? Так в том-то все и дело. Другого мужчины не было. Тот парень оказался голубым. Похоже, что жена бросила Пузана именно так, как он сказал: просто не хотела больше оставаться его женой. Он очень тяжело это воспринял. Конечно, это кого угодно подкосит. Выпьешь еще? Того же самого? А что это было, клубное красное? О, «Сент-Эмильон», верно. Хорошее? Нет-нет, закажи себе еще «Сент-Эмильона», Джордж Я в винах ничего не смыслю и никогда на это не претендовал. Маленький бокал или большой? Я, пожалуй, возьму полпинты, мне еще сегодня работать. О, отлично. Я возьму себе пирог, а ты? С курицей и грибами, хорошо.

Ну вот. Большой бокал «Сент-Эмильона». Нам крикнут, когда пироги будут готовы. Мы девятнадцатые. На днях я был в одном пабе, так там вместо номерков выдают игральные карты. Девушка за стойкой провозглашает: «Дама червей» или «Десятка пик» и так далее. Я еще отметил про себя, как умно придумали. Я всегда теряю эти номерки и забываю свой номер — такая морока. Кстати, твой пирог стоил один двадцать пять. О, спасибо. Вот вся мелочь, что у меня есть, и я буду тебе должен десять пенни, хорошо? Твое здоровье. Ну так вот, он договорился со мной о встрече сегодня на утро. Я подумал, может, его осенила блестящая идея, как избавиться от роли Дебби, но ничего подобного. Вместо этого выяснилось, что он хочет попробовать себя в чистой драме. Да. Уму непостижимо, Джордж Он хочет сделать сериал про одного типа по имени Киккигард. А, вот так, значит, произносится? Стало быть, ты о нем слышал? Да, точно, датский философ. И что еще ты про него знаешь? Ну, я даже и этого не знал, пока Пузан не рассказал. Я был ошеломлен, что он а) заинтересовался подобной темой и б) думал, будто ею заинтересуемся мы. Я внятно так у него спросил:

— Ты хочешь, чтобы «Хартленд телевижн» сняла драматический сериал про датского философа?

Предложи он сериал про датское печенье, это не прозвучало бы столь дико. Он лишь кивнул. Я еле удержался, чтобы не расхохотаться ему в лицо. С авторами комедий такое случается. Со временем им начинают лезть в голову разные идеи не по чину. То они хотят работать без зрителей в студии, то писать о социальных проблемах. На прошлой неделе у Пузана в сценарии был пассаж насчет абортов. Я тебя спрашиваю — аборт в ситкоме! Сценаристов надо осаживать, если не удается отделаться шуткой. Я все еще надеюсь, что Пузан одумается насчет «Соседей», поэтому попытался как-то разрулить ситуацию. Я сказал:

— О'кей, Пузан, выкладывай. Что там за история?

Ну так там и истории-то никакой нет. Этот, как его,

Кьеркегор, был сыном богатого купца в Копенгагене, время — Викторианская эпоха, самое начало. Старик был суровым, страдающим комплексом вины мерзавцем и детей своих воспитывал соответственно. Они были ярыми протестантами. Еще в юности у Кьеркегора немного поехала крыша.

— Есть сведения, что он как-то раз побывал в публичном доме, — объяснил Пузан.

— Как-то раз? — спросил я.

— Он очень винил себя за это, — сказал Пузан. — Скорей всего, тот сексуальный опыт оказался у него единственным. Позднее он обручился с девушкой по имени Регина, но разорвал помолвку.

— Почему? — спросил я.

— Посчитал, что они не будут счастливы, — ответил Пузан. — Он страдал от тяжелых депрессий, как и его отец.

— Я так понимаю, что это не комедийный сериал, Пузан? — уточнил я.

— Нет, — даже не улыбнулся он. — Это очень печальная история. После разрыва — причины никто так и не понял — Кьеркегор на какое-то время уехал в Берлин и написал книгу, которая называется «Или — или». Потом вернулся в Копенгаген, втайне надеясь на примирение с Региной, но узнал, что она обручилась с другим.

Тут он умолк и посмотрел на меня так горестно, словно это была величайшая трагедия в истории человечества.

— Понятно, — проговорил я, выдержав паузу. — А что он делал потом?

— Написал много книг, — ответил Пузан. — Он мог принять сан священника, но не захотел делать карьеру на религии. По счастью, от отца ему досталось значительное состояние.

— Похоже, это единственное его достижение, — заметил я.

Что, она сказала — девятнадцатый, Джордж? Здесь, моя милая, мы девятнадцатые. Один с говядиной и почками и один с курицей и грибами, точно. Отлично. Спасибо. Очень быстро. Конечно, в микроволновке. Кусай осторожно, этими пирогами весь язык обжечь можно. Внутри они горячее, чем кажется. М-м, неплохо. А твой как? Отлично. Так Пузан Пассмор, да. Я спросил, был ли Кьеркегор признан при жизни.

— Нет, — ответил Пузан. — Его книги считали странными и туманными. Он опередил свое время. Он основоположник экзистенциализма. Выступил против всеобъемлющего идеализма Гегеля.

— На первый взгляд, Пузан, это не тянет на материал в прайм-тайм на коммерческом телевидении, — сказал я.

— Книги — это так, между прочим, — стал объяснять он. — Основной упор будет на любовь Кьеркегора к Регине. Он так и не смог ее забыть, даже когда она вышла за другого.

— Что у них было? Они сошлись? — поинтересовался я. Своим предположением я его здорово шокировал.

— Нет-нет, он лишь видел ее в Копенгагене — в те годы это был маленький город, — но никогда с ней не заговаривал. Только раз они столкнулись в церкви, и ему показалось, что она сейчас что-то скажет, но она промолчала, он тоже. Это была бы потрясающая сцена, — сказал он. — Потрясающие эмоции, без единого слова. Только крупные планы. И разумеется, музыка.

Очевидно, в этот момент они были близки как никогда больше. Кьеркегор попросил у ее мужа разрешения писать ей, но тот отказал.

— Но он любил ее всю жизнь, — сказал Пузан. — И все завещал ей, хотя после смерти от его состояния уже мало что осталось.

Я спросил, от чего он умер.

— От легочной инфекции, — ответил Пассмор. — Но по моему мнению, на самом деле от разбитого сердца. Он утратил вкус к жизни. По сути, никто его страданий не понимал. Когда он лежал на смертном одре, его дядя сказал ему, что ничего особенного с ним не происходит, надо перестать сутулиться — и все пройдет. Ему было всего сорок восемь, когда он умер.

Я спросил, чем еще занимался этот тип, помимо сочинительства. Ответ последовал — ничем особенным, ну, еще ездил в деревню. Я спросил:

— И где же здесь интрига, Пузан? Где саспенс?

Он ошарашенно на меня посмотрел и ответил, что это не триллер.

— Но ведь нужно, чтобы твоему герою что-то угрожало, — напомнил я.

— Ну, одно время сатирические журналы нападали на него, — выдал Пузан. — Это его очень ранило. Они потешались над его брюками.

— Над его брюками? — переспросил я.

Знаешь, Джордж, честное слово, мне с трудом удавалось сохранять серьезность во время нашего разговора.

— Да, они печатали карикатуры, в которых изображали его в брюках со штанинами разной длины.

И вот, как только он произнес «карикатуры», я вспомнил ту, из «Паблик интерест», и все разом встало на место. Да, ты все верно понял. У этого парня образовался странный пунктик — он отождествляет себя с Кьеркегором. Все из-за проблем в семье. Но я и виду не подал. Только кратенько резюмировал то, что он мне тут наплел.

— О'кей, Пузан, давай посмотрим, правильно ли я тебя понял, — предложил я. — У нас есть датский философ из девятнадцатого века, он обручается с девицей по имени Регина, потом разрывает помолвку по никому не понятным причинам, она выходит за другого, они больше никогда друг с другом не разговаривают, он живет еще двадцать с чем-то лет, сочиняя книги, которые никто не понимает, потом умирает, а сто лет спустя его восхваляют как родоначальника экзистенциализма. Ты всерьез думаешь, что это материал для ТВ-сериала?

Он немного подумал и ответил:

— Возможно, лучше было бы снять одну серию.

— Гораздо лучше, — согласился я. — Но это уже не моя сфера. Об этом тебе лучше поговорить с Алеком Вузнэмом.

Думаю, что поступил достаточно умно, отправив его надоедать с Кьеркегором к Алеку. Нет, разумеется, Алек на это не пойдет, можешь мне поверить! Но поводит Пузана за нос, если я попрошу. Предложит написать сценарий, устроит встречу с руководством Четвертого канала, короче, сделает вид. Если мы станем потакать ему с Кьеркегором, очень даже может быть, что у него лучше пойдут дела с ролью Дебби в «Соседях». Нет, у него нет редактора. В первом блоке у нас был один, но потом надобность в нем отпала. Пузан передает свои сценарии непосредственно нам с Хэлом, и мы вместе над ними работаем. Не думаю, что он благосклонно воспримет появление редактора. Но это мысль, Джордж, определенно мысль. Еще по одной? Мне уже хватит, но от этого пирога разыгралась такая жажда, наверное, его пересолили. Я взял бы пива, лучше целую пинту. Спасибо.

Хэтти, дорогая, как ты? Боже мой, можно даже не спрашивать. Бедненькая. Как у тебя раздулась щека! Ты, наверно, удивилась, увидев меня, но я позвонила тебе домой, и твоя соседка сказала, что ты здесь, а я как раз проезжала мимо и подумала, дай зайду, хотя это и не самое удачное время для встреч. Ну, уж наверно, меня не выгонят? Ты вообще не можешь говорить? О господи, как обидно. А мне так хотелось поболтать. Ну, тогда тебе придется только кивать, или качать головой, или говорить глазами, дорогая, как хорошей телеактрисе. Я купила тебе винограду, куда можно положить… сюда? Он мытый, так что угощайся. Нет? Ничего не можешь есть? Что за проклятие эти зубы мудрости. Крепко сидел? Два зуба? Неудивительно, что ты так неважно выглядишь. М-м-м… восхитительный виноград. Без косточек. А если я очищу виноградину, ты не?… Нет? Ну ладно. Очень больно? Наверно, тебя напичкали болеутоляющим. Ты должна потребовать еще, как только его действие кончится. В больницах на сей счет очень экономны, думают, что боль воспитывает характер. Что ж, говорить, видимо, буду я одна. К счастью, мне есть о чем рассказать. Выходные у меня были из ряда вон, и я просто умираю от желания поделиться с кем-нибудь не со своей работы. Ты же знаешь, я получила работу в «Хартленде», настоящую работу. Редактора при сценаристе. Приступила на прошлой неделе. Предполагается, что ты читаешь первый вариант сценария, вносишь замечания и предложения, а в основном играешь роль буфера между автором и продюсером или режиссером. Это первая ступенька к тому, чтобы писать сценарии или ставить самостоятельно. Ты знаешь, что я присматривала за этим мальчишкой Марком Харрингтоном из «Соседей»? А теперь работаю со сценаристом, Пузаном Пассмором. Ты можешь корчить какие угодно рожи, Хэтти, но тринадцать миллионов человек ошибаться не могут, в чем угодно, но не в телевидении. Пузан сам за меня попросил. Я познакомилась с ним, когда присматривала за мальчиком, — мы встречались на репетициях, в столовой и так далее. Он всегда такой безупречно вежливый, но довольно стеснительный. Я держала его за травоядное. Я всегда говорю, что мужчины делятся на два вида — травоядные и хищники. Это можно определить по тому, как они на тебя смотрят. Мои сиськи притягивают очень много взглядов. Я помню, в школе ты постоянно говорила, что отдала бы за них все что угодно, но, Хэтти, положа руку на сердце, я бы все что угодно отдала за такую фигуру, как твоя. Нет, честно. На плоскогрудой фигуре одежда сидит гораздо лучше. Я не хочу сказать, что ты абсолютно плоская, но ты меня поняла. Некоторые мужчины просто оценивающе окидывают меня взглядом, как статую или типа того, так эти — травоядные, они хотят только смотреть, а другие пялятся, как будто сейчас сорвут с тебя одежду и вопьются в тебя зубами, эти — хищники. Джейк Эндикотт — хищник. Он мой агент. И агент Пузана тоже, так получилось. Олли Силвер, продюсер «Соседей» — еще один хищник. Когда я как- то заговорила с Пузаном про свои писательские амбиции, он предложил мне пойти к Олли и попросить у него на рецензию присланные в компанию сценарии, оказавшиеся полной мурой. Ну, я отправилась к нему в своем кремовом льняном костюме, без блузки, и на протяжении всей беседы он пытался заглянуть мне в вырез, чтобы узнать, есть ли у меня что-нибудь под жакетом. Из его кабинета я вышла со стопкой сценариев. Я вижу, ты не одобряешь меня, Хэтти, но, боюсь, на этот счет у меня совершенно постфеминистский взгляд. Мне кажется, что женщины совершают большую ошибку, поднимая шумиху вокруг сексуальных домогательств. Это похоже на одностороннее разоружение. В мужском мире мы должны прибегать ко всем хитростям и к оружию, которое у нас есть. Тебе, пожалуй, не стоит так сильно трясти головой, милочка, а то швы разойдутся. Насколько я знаю, по-другому бывает только на государственной службе. Ну, неважно, я говорила, что принимала Пузана за безусловное травоядное. Если в столовой или в баре мы оказывались за одним столиком, он разговаривал со мной в такой отеческой манере и никогда не пытался ухаживать, даже близко не было. Вообще-то, по возрасту он вполне годится мне в отцы. Корпулентный такой, соответственно прозвищу. Лысеющий. Большая голова, похожая на яйцо. Он всегда напоминает мне Шалтая-Болтая из детской книжки «Алиса в стране чудес». Я окучивала его исключительно из деловых соображений, а что в этом такого? Боже, я должна перестать поедать твой виноград. Еще одну — и все.

В общем, Пузан всегда, казалось, был совершенно безразличен к моим женским прелестям, и, честно говоря, меня это немного задевало, но вдруг его отношение изменилось. Это произошло после того, как распался его брак… о, я забыла сказать, что месяц или два назад от него ушла жена. Ходило столько слухов — что она оказалась лесбиянкой, что ушла жить в ашрам, что ее застали в постели с инструктором по теннису. Как я потом узнала, все это и близко не лежало. Несколько недель мы его почти не видели. Но потом он вдруг появился на репетиции, в Лондоне, в этом безобразном помещении в Пимлико, которое снимает «Хартленд», и тут же стал подбивать ко мне клинья. С места в карьер. Я помню, как он распахнул двери, встал на пороге и принялся озираться, пока не заметил меня, и тогда направился прямиком ко мне и плюхнулся рядом, даже не поздоровавшись ни с Хэлом Липкином, это режиссер, ни с актерами. Дебора Рэдклифф улыбнулась ему, но он проследовал мимо, даже не взглянув, что ей не очень-то понравилось. Краем глаза я видела, как она посмотрела на нас волком. Пузан выглядел жутко. Глаза налились кровью. Небритый. Одежда измята. Выяснилось, что он только что прилетел из Лос-Анджелеса и прямо из Хитроу приехал на репетицию. Я сказала, что это говорит о его огромной преданности делу, а он уставился на меня, словно не понял, о чем я толкую, поэтому я добавила:

— Я имею в виду, присутствие на репетиции, когда вы, должно быть, так вымотались.

Он сказал:

— А, к черту репетицию, — и тут же предложил поужинать с ним вечером. Ну, я уже договорилась пойти в кино с Джеймсом, но это меня не остановило. Я хочу сказать, что если известный, ну, известный в телевизионных кругах, писатель приглашает никому не известную сотрудницу вроде меня поужинать, то ты идешь. Идешь, если не хочешь на всю жизнь остаться никому не известной сотрудницей. Так вот это делается, милочка, поверь мне. Кстати, Джеймс думает, что эти выходные я провела у своей бабушки в Торки, не забудь, если вдруг случайно с ним встретишься, ладно?

Вот Пузан и отвез меня в маленький итальянский ресторанчик в Сохо — в «Габриэлли». Я там никогда раньше не была, но он, похоже, тамошний завсегдатай. Приняли его с распростертыми объятьями, словно вернувшегося блудного сына — все, кроме жены хозяина, которая почему-то злобно на меня посматривала. Пузан грелся в лучах внимания, пока эта женщина не подошла с какими-то хлебными палочками и не сказала, глядя на меня:

— Значит, это ваша дочь, синьор Пассмор? — И Пузан жутко покраснел и ответил, что нет, и тогда эта женщина спросила: — А как поживает синьора Эми?

Тогда Пузан покраснел еще больше и ответил, что не знает, в последнее время он с ней не виделся, и назойливая старая ведьма, самодовольно улыбнувшись, исчезла на кухне.

Пузан был похож на Шалтая-Болтая, когда тот свалился со стены. Пробормотал что-то насчет того, что иногда ужинает здесь с Эми Портьюз, директором по подбору актеров в «Соседях». Я встречалась с ней пару раз. Коренастенькая такая брюнетка, за сорок, я бы сказала, всегда расфуфыренная и дико воняет духами. Я шутливо заметила, что он, по-видимому, не часто приводит сюда молодых женщин, а он угрюмо ответил — нет, не часто, и спросил, не хочу ли я выпить. Я заказала кампари с содовой, а он пил только минеральную воду. Я поделилась с ним своей идеей насчет «мыла», он покивал и сказал, что это интересно, но на самом деле вид у него был отсутствующий. Что, дорогая, что ты не понимаешь? Скажи мимикой. О! Не мыло, дорогая, а «мыльная опера», ну, ты знаешь, как «Истэндеры», только я придумала скорее «Уэстэндеров». Я спросила, летал ли он в Лос-Анджелес по делам, и он ответил: «В каком-то смысле», но в каком, не объяснил. Нам подали очень славную еду и бутылку кьянти, что, вероятно, считается здесь шиком, но он практически не пил, по его словам, он боялся уснуть из-за разницы во времени. За десертом он довольно неуклюже перевел разговор на секс.

— Вы не представляете, — сказал он, — в какой узде нас держали в отношении секса, когда я был молодым. Порядочные девушки просто ничего не позволяли. Поэтому хорошие мальчики в основном ничего не могли. В стране было полно двадцатипятилетних девственников, в большинстве своем мужского пола. Наверное, вам трудно в это поверить. Наверное, вы не задумываясь займетесь сексом с тем, кто вам нравится, ведь так?

Поэтому я ответила… что? Хорошо, извини, я буду говорить потише. Кровати стоят очень близко. Что у нее? Покажи. Аппендицит? Нет. Кесарево сечение? Правда? Ты отлично показала, дорогая. Знаешь, а из этого может получиться хорошая салонная игра.

Поэтому я ответила, что все зависит от того, действительно ли мне нравится этот человек, и он томно так посмотрел на меня и спросил:

— А я действительно нравлюсь тебе, Саманта?

Ну, я была несколько ошарашена скоростью, с которой мы дошли до сути дела. Ты приготовилась прокатиться в тихоходной малолитражке, похожей на степенный семейный фургончик, а она за три секунды разогнала тебя до шестидесяти миль. Поэтому я засмеялась своим серебристым смехом и заметила, что это похоже на наводящий вопрос. Тогда у него сделался очень унылый вид, и он спросил:

— Значит, не нравлюсь, да?

Я сказала, что, напротив, он мне очень нравится, но я подумала, что он устал — сказывается разница во времени — и не совсем понимает, что делает или говорит, и я не хотела этим воспользоваться. Он минуту это переваривал, хмурясь, и я поняла — ты провалила дело, Саманта, но, к моему облегчению, Шалтай-Болтай расплылся в улыбке и сказал:

— Ты абсолютно права. Как насчет десерта? Здесь готовят очень приличное терамису.

Он налил себе вина и выпил, словно наверстывая упущенное, и заказал еще бутылку. Остальное время он проговорил о футболе, не могу сказать, что это моя любимая тема, но, к счастью, мы уже почти закончили. У ресторана он посадил меня в такси, дал водителю десятку и поцеловал меня в щечку, как дядюшка. Смотри, чай развозят. А из чашки ты можешь пить? Хорошо. Я скажу, что, если ты не сможешь, я выпью. А твое печенье взять? Жаль оставлять. М-м-м, с заварным кремом, мое любимое. Как жалко, что ты не можешь съесть ни кусочка.

Так на чем я остановилась? Ах да, так вот, через несколько дней мне передали, что я должна зайти к Олли Силверу в лондонский офис «Хартленда». Все утро я мучилась, что надеть, а чего не надевать, но оказалось, все это было не нужно, потому что он сразу же предложил мне работу. С ним был Хэл Липкин. Они сидели в разных углах длинного дивана и по очереди бросали мне реплики.

— Вы, наверное, обратили внимание, что мистер Пассмор в последнее время ведет себя несколько странно, — сказал Олли.

— У него проблемы в семье, — вступил Хэл.

— Он очень переживает, — сказал Олли.

— И мы за него переживаем, — продолжал Хэл.

— Кроме того, нас волнует судьба нашего шоу, — сказал Олли.

— Мы бы хотели выпустить еще блок, — объяснил Хэл.

— Но возникло одно препятствие, — произнес Олли.

Я не могу тебе сказать, что за препятствие, дорогая, потому что они взяли с меня слово молчать. Я знаю, что ты не общаешься с журналистами, но все равно. Я даже не должна была говорить, что вообще существует проблема. Это страшная тайна. Суть в том, что они хотят, чтобы Пузан переписал последние сценарии нынешнего блока, чтобы расчистить дорогу для дальнейшего развития событий в следующем блоке. Добавить в ситком новую линию, так сказать.

— Но Пузан, по-видимому, не в состоянии сосредоточиться на этой проблеме, — сказал Хэл.

— Поэтому мы считаем, что ему нужен редактор, — подхватил Олли.

— Что-то вроде няньки при драматурге, — уточнил Хэл.

— Человек, который сможет заставить его работать не покладая рук, — добавил Олли.

— Мы изложили это все Пузану, — признался Хэл.

— И он предложил вас, — выдал Олли.

За все это время они не дали мне вставить ни слова-я только смотрела то на одного, то на другого, как зритель в Уимблдоне. Но тут они умолкли, словно ожидая ответа. Я сказала, что польщена.

— Еще бы, — заметил Олли.

— Мы бы предпочли человека поопытнее, — признался Хэл.

— Но отчеты, которые вы мне писали, оказались очень толковыми, — сказал Олли.

— И шоу вы, наверное, знаете как свои пять пальцев, поскольку все время наблюдали за репетициями, — сказал Хэл.

И я ответила:

— Да. Думаю, именно поэтому мистер Пассмор и предложил меня на эту работу.

Олли плотоядно на меня посмотрел и произнес:

— Да, думаю, именно поэтому.

Разумеется, он не знал, что всего несколько дней назад Пузан водил меня в ресторан и сделал недвусмысленное предложение.

Естественно, я решила, что этот новый поворот означал новую попытку Пузана — довольно робкую — соблазнить меня. Я и не удивилась, что он сразу, как только я приступила к работе, пригласил меня уехать с ним на выходные. Я позвонила ему из моего нового кабинета или, скорее, со своего нового рабочего места в кабинете, где сидят еще две девушки. Все мы редакторы сценариев — почему-то редакторы сценариев почти всегда женщины. Как повивальные бабки. Я сказала:

— Здравствуй, это Саманта, наверное, ты знаешь, что я твой новый редактор.

И он ответил:

— Да, я очень рад, что ты согласилась.

Я ни словом не обмолвилась, что знаю, что он за меня просил, и поинтересовалась:

— Когда мы встретимся?

И тут он и говорит:

— Поедем со мной в Копенгаген на следующие выходные.

— Зачем? — спросила я, и он ответил:

— Мне нужно собрать кое-какой материал.

— Но какое отношение имеет Копенгаген к «Соседям»? — удивилась я.

— Никакого, — последовал ответ. — Я пишу сценарий фильма про Кьеркегора, разве Олли тебе не сказал?

Я ответила, что нет, Олли ничего толком мне не объяснил, но, разумеется, я буду счастлива помочь ему чем смогу. Он сказал, что закажет билеты на самолет, номера в гостинице и перезвонит — обговорить детали. Я с удовлетворением отметила про себя множественное число — «номера». То есть я понимала, во что ввязываюсь, но у девушки есть своя честь. Не надо так на меня смотреть, Хэтти.

Как только он повесил трубку, я позвонила Олли и сказала, что Пузан, похоже, считает, что меня назначили помогать ему с фильмом про Кьеркегора, а не с «Соседями». Ты знаешь, кто такой Кьеркегор, или, вернее, кто такой был Кьеркегор, дорогая, нет? Ну конечно знаешь, ты же прослушала курс философии, политики и экономики в Оксфорде. Прости. Должна признаться, что до этих выходных он был для меня просто именем, но теперь я знаю про него даже больше, чем мне хотелось бы. Согласись, не самый подходящий герой для ТВ-фильма. Кстати, если ты думаешь, что я неправильно запомнила его имя, так вот, по-датски оно произносится именно так — Кьеркегод, как в слове «год», о чем мне поведал Олли, когда я рассказала, что Пузан хочет взять меня в Копенгаген и зачем. Я услышала, как он вздохнул, тихонько ругнулся, потом раздался щелчок зажигалки — он раскуривал сигару, — и наконец произнес:

— Послушай, Саманта, дорогая моя, соглашайся, потакай ему во всем, помогай с Кьеркегором, но только постоянно, при любой возможности, напоминай ему про «Соседей», о'кей?

— О'кей, — ответила я.

Ты когда-нибудь была в Копенгагене? Я до этого тоже не была. Очень милый городок, но скучноватый. Очень чистый, очень тихий — по сравнению с Лондоном; там и уличного-то движения нет. Наверно, у них у первых в Европе появился пешеходный торговый район. В каком-то смысле это дает представление о датчанах в целом. Они жуткие приверженцы движения «зеленых» и помешаны на экономии электроэнергии. Мы поселились в роскошном отеле, но отопление стояло чуть ли не на нуле, а в номере лежала карточка с просьбой уменьшить объем стирки и этим помочь сохранению природных ресурсов. С одной стороны карточка была красная, с другой — зеленая, и если ты кладешь ее зеленой стороной вверх, простыни меняют только раз в три дня, а полотенца не меняют вообще, если только ты не бросишь их на пол в ванной. Все это очень разумно и ответственно, но действует слегка угнетающе. Я хочу сказать, что я такая же «зеленая», как все, и, например, всегда покупаю шампунь в биоразлагающихся бутылочках, но одно из удовольствий проживания в роскошном отеле — это каждую ночь спать на новеньких хрустящих простынях и каждый раз после душа вытираться свежим полотенцем. Все выходные я оставляла свою карточку красной стороной вверх и старалась избегать взгляда горничной, когда встречалась с ней в коридоре.

Мы вылетели из Хитроу в пятницу вечером — первый класс, только самое лучшее, моя дорогая, горячий ужин, настоящие ножи и вилки и выпивки столько, сколько сможешь уговорить за два часа. Я немножко перебрала шампанского и, вероятно, поэтому слишком много говорила, по крайней мере женщина перед нами все время оборачивалась и злобно на меня смотрела, но Пузана это, похоже, только забавляло. Однако к тому времени, как мы добрались до отеля, я почувствовала усталость и сказала, что, пожалуй, сразу лягу спать. Он несколько разочарованно, но учтиво так произнес, мол, конечно, это хорошая мысль, он поступит так же, чтобы утром встать бодрым. Поэтому мы чинно расстались в коридоре у моей двери под взглядом носильщика. Я рухнула на постель и тут же отключилась.

Следующий день выдался ярким и солнечным, идеальным для пешей прогулки по Копенгагену. Пузан тоже никогда здесь раньше не был. Он хотел прочувствовать этот город, а также присмотреть возможные места натурных съемок Там просто уйма хорошо сохранившихся зданий восемнадцатого и начала девятнадцатого века, но мешают знаки дорожного движения и вывески. Еще есть живописный док, который называется Нюхавн и где на якоре стоят настоящие старые корабли, но настоящие старые здания рядом с доком переделаны в модные рестораны и гостиницы для туристов.

— Возможно, в итоге мы целиком снимем фильм совсем в другом месте, — сказал Пузан, — где-нибудь на Балтике или на Черном море.

Мы пообедали в ресторанчике в Нюхавне — там был «шведский стол», а потом пошли в городской музей, где есть комната Кьеркегора.

Пузан очень волновался в предвкушении, но все обернулось некоторым разочарованием, по крайней мере мне так показалось. Крохотное, для музея, помещение — тридцать футов на пятнадцать, немного мебели и с полдюжины застекленных витрин со всяким хламом, имеющим отношение к Кьеркегору: его трубки, его лупа, несколько картинок и старые книжки. В антикварном магазине ты даже не обратила бы на них внимания, но Пузан завис над ними, словно над какими-то священными реликвиями. Особенно его заинтересовал портрет невесты Кьеркегора, Регины. Около года они были помолвлены, а потом он разорвал помолвку, но, по словам Пузана, сожалел об этом до конца своих дней. Эта маленькая картина маслом изображала молодую женщину в зеленом платье с глубоким вырезом и в наброшенной на плечи темно-зеленой шали. Пузан не мигая пялился на картину минут пять.

— Она похожа на тебя, — в конце концов выдал он.

— Ты думаешь? — спросила я.

Глаза у нее были темно-карие и такие же темные волосы, так что, видимо, он имел в виду ее большие сиськи. Вообще-то, если быть честной, рот и подбородок у нее немного смахивали на мои, и она, кажется, была веселой — намек на улыбку и огонек в глазах. Чего не скажешь о Кьеркегоре, если судить по одному рисунку в той же витрине: тощий, скрюченный, длинноносый чудаковатого вида человек в цилиндре и с зонтиком под мышкой, который он держал, как ружье. Пузан пояснил, что эту карикатуру сделали для газеты, когда Кьеркегору было уже за сорок, и указал на другой рисунок, выполненный другом философа, когда тот был молодым человеком, и здесь он выглядел довольно симпатичным, но карикатура почему-то казалась более достоверной. Скрюченная спина у Кьеркегора была от искривления позвоночника. Работать он предпочитал стоя за конторкой, которая находилась в той же комнате среди прочей мебели. Пузан сам немного постоял за ней, делая пометки в своем блокноте, и маленькая девочка-немка, пришедшая в музей со своими родителями, уставилась на него, пишущего, и спросила у отца:

— Ist das Herr Kierkegaard?

Я засмеялась, потому что нельзя было представить никого, менее похожего на Кьеркегора. Пузан услышал мой смех и обернулся.

— Что такое? — спросил он.

Когда же я объяснила, он покраснел от удовольствия. Он просто одержим Кьеркегором, особенно его отношениями с этой Региной. Напротив конторки стояло что-то типа буфета высотой футов пять. В музейной брошюре Пузан вычитал, что его сделали по специальному заказу Кьеркегора для хранения памятных вещей, связанных с Региной. Кажется, она умоляла его не разрывать помолвку и сказала, что была бы счастлива, если бы он позволил ей провести остаток жизни с ним, даже если бы ей и пришлось жить в маленьком буфете, вот дура.

— Поэтому внутри нет ни одной полки, — объяснил Пузан. — Чтобы она могла в нем поместиться.

Клянусь, когда он зачитывал это место из брошюры, на глаза у него навернулись слезы.

В тот вечер мы поужинали в ресторане отеля: кухня простая, но продукты великолепные, в основном прекрасно приготовленная рыба. Я взяла печеного палтуса. Я тебя утомила? О, отлично, мне просто показалось, что у тебя на секунду закрылись глаза. Ну так вот, на протяжении трапезы я все время пыталась свернуть беседу на «Соседей», а он настойчиво возвращался к Кьеркегору и Регине. Меня уже просто затошнило. И еще мне очень хотелось после ужина посмотреть ночной Копенгаген. Я имею в виду, что у него репутация города без предрассудков, со множеством секс-шопов, видеосалонов, живых секс-шоу и всякого такого. Правда, сама я ничего подобного не заметила, но думала, что где-то же это должно быть. Я хотела разведать кое-что и для себя, для своего проекта «Уэстэндеры». Но на мои намеки на сей счет Пузан отреагировал как-то очень вяло, можно было подумать, что он не хочет меня понимать. Я решила, что он, наверно, рассчитывает на секс-шоу с нашим участием, но нет. Около десяти пятнадцати он зевнул и сказал, что день был долгий и, вероятно, пора закругляться. Я прямо обалдела… и, должна признаться, была немного задета. То есть он мне не очень-то нравился, но я ожидала, что он проявит свою симпатию ко мне как-то более ощутимо. Я не могла поверить, что он притащил меня в Копенгаген только для того, чтобы разговаривать о Кьеркегоре.

На следующее утро — это было воскресенье — Пузан настоял, чтобы мы пошли в церковь, так поступил бы Кьеркегор. Видимо, он отличался религиозностью, но она принимала какую-то причудливую эксцентричную форму. Поэтому мы отправились на невероятно мрачную лютеранскую службу, целиком на датском разумеется, и она нагнала на меня такую тоску, какой не бывало даже во время службы в нашей школе, хоть в это почти невозможно поверить. А после обеда мы пошли на могилу Кьеркегора. Он похоронен на кладбище милях в двух от центра города. Между прочим, по-датски его фамилия означает «церковный двор», так что мы, как заметил Пузан, навещали Кьеркегора на kierkegaard, что было почти единственной шуткой за день. Место оказалось довольно приятным — клумбы, аллеи, обсаженные деревьями. Как сказано в путеводителе, в хорошую погоду жители Копенгагена приходят сюда как в парк, устраивают пикники и тому подобное, но в день нашего визита шел дождь. Могилу мы отыскали с трудом, а когда все же нашли, то она, как и комната в музее, тоже вызвала некоторое разочарование. Это клочок земли, обнесенный чугунной оградой, в центре стоит памятник отцу Кьеркегора, к которому прислонены две каменные плиты с выгравированными на них именами его жены и детей, включая Серена. Это имя Кьеркегора — Сёрен, со смешным перечеркнутым датским «о». Но ты, вероятно, и так это знаешь, да? Извини. Мы несколько минут постояли под дождем в почтительном молчании. Пузан снял шляпу, и дождь стекал по его лысине, по лицу — с носа и подбородка. Зонта у нас не было, и скоро мне стало неуютно, я промокла, но Пузан во что бы то ни стало хотел отыскать еще могилу Регины. Он где-то вычитал, что она похоронена на том же кладбище. У входа был указатель могил, но Пузан не мог вспомнить фамилию Регины в замужестве, и ему пришлось просматривать колонку за колонкой, пока он не наткнулся на Регину Шлегель. «Это она!» — воскликнул он и рванул искать этот участок — 58Д или какой там он был, — но не смог найти. Участки не очень хорошо обозначены, спросить не у кого, потому что было воскресенье и поливал дождь, и мне уже до смерти надоело шлепать по лужам в насквозь промокшей одежде и обуви, вода капала с деревьев и стекала за шиворот, я заявила, что хочу вернуться в отель, и Пузан довольно сердито ответил, мол, хорошо, поезжай, дал денег на такси, и я поехала. Я долго отмокала в горячей ванне и использовала два чистых полотенца и бросила их оба на пол, попросила чай в номер и, выпив крошечную бутылочку бренди из мини-бара, почувствовала, как улучшается настроение. Пузан вернулся часа через два, промокший до нитки. И разочарованный, потому что найти могилу Регины ему не удалось, а вернуться завтра утром и у кого-нибудь спросить времени уже не будет, потому что мы должны успеть на ранний рейс.

Вечер протекал по уже отработанному сценарию: ужин в ресторане отеля, за которым последовало предложение Пузана пораньше лечь спать — в своих номерах. Я просто не верила своим ушам. И начала спрашивать себя, может, со мной что-то не так, может, плохо пахнет изо рта, но я проверила перед сном — запах был приятный и свежий. Тогда я разделась и осмотрела себя в зеркало, но ничего подозрительного тоже не увидела, я даже подумала, что будь я мужчиной, то не смогла бы себя не лапать, понимаешь? Честно говоря, похоть начала меня одолевать из чистой неудовлетворенности, и сна ни в одном глазу, поэтому я решила посмотреть фильм для взрослых по гостиничному видеоканалу. Взяла из мини-бара полбутылки шампанского, уселась в халате перед телевизором и включила его. Ну, моя дорогая, вот это был сюрприз! Не знаю, видела ли ты когда-нибудь подобные фильмы в британской гостинице. Нет? Ты ничего не потеряла, можешь мне поверить. Иногда ради интереса я смотрела их в раммиджском «Пост-Хаусе», когда оставалась в гостинице приглядывать за Марком. Я обязана была убедиться, что маленький Харрингтон не сможет их посмотреть. Администрация гостиницы ставила блокировку на телевизор в его номере, к большому неудовольствию мальчишки. На самом деле в тех фильмах не было ничего такого, чего нет во многих программах сетевого телевидения, даже еще меньше, и единственная разница в том, что так называемые фильмы для взрослых полностью состоят из постельных сцен и выглядят ужасно дешево, актеры играют отвратительно и произносят немыслимо идиотские реплики. Фильмы эти чрезвычайно короткие, а многие сцены грубо обрезаны, потому что ради показа в гостиницах все по-настоящему непристойные эпизоды убирают. Ну, я наделась, вдруг датские окажутся чуток посмелее, но к такому крутому порно я не была готова. Я включила на середине фильма, там в постели кувыркались двое обнаженных мужчин и девушка. У обоих мужчин была совершенно невероятных размеров эрекция, и девушка сосала одного из них с такой жадностью, словно от этого зависела ее жизнь, а второй приходовал ее сзади, ну, ты понимаешь, по-собачьи. Я не могла поверить своим…

Что? Простите, но я не с вами разговариваю. Ничем не могу помочь, если у вас такой необыкновенно хороший слух. Если вы не хотите подслушивать частную  беседу других людей, может, наденете наушники и послушаете радио?

Хм! Какая наглость. Нет, конечно, мне очень жаль, что у нее кесарево и все такое прочее, но нельзя же быть такой сварливой. Да я совсем негромко и разговаривала-то, правда? О, ладно, Хэтти, я пододвину стул поближе к твоей кровати и буду шептать тебе на ухо, так лучше? Ну так вот, эти трое в фильме сосали и трахали друг друга как сумасшедшие и минут через десять разразились грандиозным оргазмом… нет, правда, Хэтти, по-настоящему. По крайней мере, мужчины точно, потому что вытащили свои члены, чтобы показать, как сперма заливает все вокруг. А девица натерла ею щеки, словно лосьоном для кожи. Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? Ты немножко побледнела. Время? Сейчас… Боже мой, уже половина четвертого. Я скоро уже пойду, только закончу свой рассказ. Ну вот, фильм продолжался все в том же духе. В следующей сцене две обнаженные девушки, черная и белая, по очереди лизали друг друга, но они были не настоящими лесбиянками, потому что двое мужчин из предыдущей сцены подглядывали за ними в окно, а потом вошли к ним и устроили еще одну оргию. Не побоюсь признаться, что к этому моменту я просто уже текла от возбуждения и вся пылала. Никогда в жизни я не чувствовала такой неудовлетворенности. Я была вне себя. В тот момент я бы трахнулась с любым, а что уж говорить о милом, чистеньком английском сценаристе из соседнего номера, пригласившем меня в Копенгаген, как я думала, именно с этой целью. Его сдерживает только застенчивость, решила я. Надо ему позвонить, сообщить о потрясающем видеоканале, который я обнаружила, и пригласить посмотреть его вместе со мной. Я рассудила так: несколько минут перед экраном, рядом я в халате на голое тело — и всю его застенчивость как рукой снимет. Надо, вероятно, добавить, что к этому времени я прикончила полбутылки шампанского, перевозбудилась и потеряла голову. Он снял трубку далеко не сразу, поэтому я спросила, не разбудила ли его. Он ответил, что нет, он смотрел телевизор и просто сделал потише, прежде чем снять трубку. Но не настолько тихо, чтобы я не смогла расслышать бренчание музыки диско, стоны и вздохи. Диалогов в этих фильмах совсем немного. Работы для редактора, пожалуй, тоже. Хихикнув, я сказала:

— По-моему, ты смотришь тот же фильм, что и я.

Жутко смутившись, он что-то пробормотал, а я предложила:

— Может, вместе смотреть будет веселее? Приходи ко мне в номер?

Последовало молчание, потом он ответил:

— Думаю, не стоит.

А я спросила:

— Почему?

И он сказал:

— Я так думаю, и все.

Так мы попрепирались немного, а потом я потеряла терпение и заявила:

— Бога ради, что с тобой? На прошлой неделе в итальянском ресторане ты недвусмысленно дал мне понять, что я тебе нравлюсь, а теперь, когда я практически вешаюсь тебе на шею, ты даешь задний ход. Зачем ты привез меня сюда, если не хочешь со мной спать?

Новая пауза, и потом он проговорил:

— Ты совершенно права, я действительно поэтому попросил тебя поехать со мной, но когда оказался здесь, то обнаружил, что не могу этого сделать.

Я спросила почему. Он ответил:

— Из-за Кьеркегора.

Мне это показалось жутко смешным, и я сказала:

— Мы ему не скажем.

Он ответил:

— Нет, я серьезно. Возможно, вечером в пятницу, если бы ты так не устала…

— Ты хочешь сказать, не перебрала, — заметила я.

— Думай как хочешь, — сказал он. — Но как только я начал узнавать Копенгаген и размышлять о Кьеркегоре, и особенно побывав в его комнате в музее, я словно почувствовал его присутствие, какой-то дух или добрый ангел сказал мне: «Не эксплуатируй эту юную девушку». Понимаешь, он особенно трепетно относился к юным девушкам.

— Но я умираю — хочу, чтобы меня поэксплуатировали, — заявила я. — Приходи и эксплуатируй меня в какой хочешь позиции. Посмотри же на экран, немедленно. Хочешь так? Я проделаю это с тобой.

Я не стану говорить тебе, дорогая, что показывали, тебя это может шокировать.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — сказал он. — Утром ты об этом пожалеешь.

— Нет, не пожалею, — ответила я. — И кстати, почему ты смотришь этот грязный фильм, если ты такой добродетельный? Разве Кьеркегор это одобрил бы?

— Вероятно, нет, — сказал он, — но я никому не причиняю зла.

— Пузан, — проворковала я своим самым обольстительным тоном, — я тебя хочу. Ты мне нужен. Сейчас. Приходи. Возьми меня.

Он застонал и ответил:

— Не могу. Я только что использовал полотенце.

До меня дошло секунды через две, и я рявкнула:

— Что ж, надеюсь, ты оставил его на полу, чтобы следующий постоялец им не воспользовался, — и в ярости швырнула трубку. Выключила телевизор, проглотила снотворное с крохотной бутылочкой скотча и вырубилась.

Наутро все происшедшее предстало передо мной в смешном свете, но Пузан не мог смотреть мне в глаза. Вместе с авиабилетом он оставил у портье для меня записку, в которой говорилось, что он поехал на кладбище поискать могилу Регины и вернется более поздним рейсом. Ну, что ты думаешь по поводу этой истории? О, я забыла, что ты не можешь говорить. Неважно, мне все равно надо бежать. О, дорогая, я съела весь твой виноград. Послушай, я приду завтра и принесу еще. Нет? Ты думаешь, что тебя уже выпишут? Правда? Что ж, тогда я позвоню тебе домой. До свиданья, дорогая. Мы прекрасно поговорили.

Прежде чем мы начнем, доктор Марплз, я бы хотела определить повестку нашей встречи, тогда не будет никаких недоразумений. Я согласилась увидеться с вами, потому что хочу, чтобы Пузан осознал — наш брак распался. Я готова помочь вам, а вы помогли бы ему свыкнуться с этим фактом. В примирении я не заинтересована. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно. Поэтому я и сказала в своем письме, что встречусь с вами только на моих условиях. Вопрос о сохранении брака уже не стоит, совершенно. Абсолютно уверена. Да, мы пытались раньше… разве Пузан вам не рассказывал? Лет пять назад. Мы обращались к кому-то из «Рилейта»

[44]. После нескольких недель наших совместных консультаций Пузану порекомендовали полечиться от депрессии с помощью психотерапии. Об этом он вам, наверное, говорил? Да, к доктору Уилсону. Ну, он походил к нему с полгода, и на некоторое время его состояние как будто улучшилось. Поскольку наши отношения наладились, в «Рилейт» мы больше не обращались.

Но не прошло и года, как Пузан стал хуже прежнего. Я решила, что он уже больше не изменится и что мне лучше так устроить свою жизнь, чтобы как можно меньше зависеть от его настроения. Я с головой окунулась в работу. Видит бог, ее было невпроворот. Преподавание, научная и административная работа — комитеты, рабочие встречи, разработка учебного плана и тому подобное. Мои коллеги жалуются, что в наши дни в высшей школе много бумажной работы, но я расправляюсь с ней даже с удовольствием. Мне приходится считаться с тем, что я никогда не совершу переворота в науке, я слишком поздно начала, но я хороший администратор. Моя тема — психолингвистика, освоение языка маленькими детьми. Мне случайно удалось опубликовать доклад. Он говорил? Ну, он ни слова там не понял, но на него легко произвести впечатление. Пузан не такой уж интеллектуал. Я хочу сказать, что у него удивительное чутье на особенности устной речи, но абстрактно размышлять об этом он не способен. У него все держится на интуиции.

Таким образом, я погрузилась в работу. Тогда о разводе я даже не помышляла. Меня воспитывали в строгих правилах, мой отец был викарием англиканской Церкви, и развод у меня всегда ассоциировался с неким клеймом. В каком-то смысле это признание собственного поражения, а я не люблю проигрывать ни в чем, за что берусь. Знаю, что остальным — друзьям, родственникам, даже нашим детям — наш брак, должно быть, казался очень удачным. Он так долго длился без всяких видимых потрясений, а уровень нашей жизни после успеха Пузана стремительно вырос. У нас был большой дом в Холлиуэлле, квартира в Лондоне, две машины, отдых в роскошных отелях и так далее. Дети закончили университет и благополучно устроились во взрослой жизни. Думаю, что многие наши знакомые завидовали нам. Было бы досадно… все эти последние недели действительно было досадно признавать, что все это была одна видимость. И еще, наверно, я стремилась избежать горечи и злости, которые неотделимы от развода. Мы достаточно повидали и того и другого у наших друзей. Я думала, что если полностью посвящу себя работе, то дома смогу примириться с настроениями Пузана. И стала приносить работу домой, как дополнительную защиту. Это была стена, за которой я могла укрыться. Я думала, что до тех пор, пока нам нравится делать что-то вместе, например, играть в теннис, в гольф и по-прежнему регулярно заниматься сексом, этого будет достаточно, чтобы сохранить наш брак. Да, однажды я прочитала статью, которая произвела на меня огромное впечатление, где говорилось, что после пятидесяти разрыв супругов почти всегда связан с потерей интереса к сексу у одного из них. Поэтому я старалась изо всех сил. В смысле, если он не предлагал, предлагала я. После занятий спортом настроение у нас всегда было хорошее, физическая нагрузка приносила нам обоим приятную усталость. Я думала, что спорта, секса и спокойного образа жизни будет достаточно, чтобы преодолеть Трудные Пятидесятые — в смысле годы жизни после пятидесяти, а не пятидесятые годы двадцатого века, кстати, статья так и называлась, я сейчас вспомнила — «Трудные пятидесятые».

Что ж, я ошибалась. Этого было недостаточно. И разумеется, больное колено Пузана делу не помогло. Оно разлучило нас в спорте — он больше не мог со мной тягаться, и из-за него произошло охлаждение в сексуальной жизни. Он оберегал его недели, месяцы после операции, и даже гораздо позже колено по-прежнему занимало его больше, чем какие-то там удовольствия. Когда же стало ясно, что операция успеха не имела, он впал в еще более глубокую депрессию. Весь прошедший год с ним просто невозможно было жить. Он полностью ушел в себя, не слышал ни слова из того, что ему говорили другие. Ну, наверное, он должен был слушать своего агента и своего продюсера и так далее, иначе он вряд ли мог работать, но он не вникал в то, что говорила ему я. Вы не представляете, как это бесит, когда ты несколько минут разговариваешь с человеком, он кивает и выразительно поддакивает, а потом ты понимаешь, что он не понял ни одного твоего слова. Чувствуешь себя полной дурой. Это как на уроке — объясняя классу материал, пишешь на доске, а, обернувшись, видишь, что все тихонько ушли и ты неизвестно сколько времени разговариваешь сама с собой. Но чаша моего терпения переполнилась, когда я сказала ему, что звонила Джейн и сообщила, что беременна (Джейн — это наша дочь) и что они с ее другом собираются пожениться, а он только буркнул: «Да? Хорошо» — и снова уткнулся в своего проклятого Кьеркегора.

И еще, вы не поверите, но даже когда я собралась с силами и сказала ему, что с меня довольно и я хочу жить отдельно, он сначала тоже не слушал, что я говорю.

Это его увлечение Кьеркегором нельзя воспринимать всерьез. Я же сказала вам, что Пузан не интеллектуал. Это просто причуда, способ произвести впечатление на окружающих. Возможно, на меня. Возможно, на себя самого. Способ возвеличить, возвести свою заурядную депрессию в сан экзистенциальной Angst. Нет, я сама ничего этого не читала, но примерно знаю, о чем там. Мой отец, бывало, цитировал его в своих проповедях. Нет, больше не хожу, но в детстве, конечно, ходила каждое воскресенье — утром и вечером. Может, поэтому одержимость Пузана Кьеркегором кажется мне нелепой. У Пузана абсолютно светское воспитание, он совершенно ничего не знает о религии, а я через это прошла. Болезненный был опыт, надо сказать. Годами я скрывала от своего отца, что потеряла веру. Думаю, когда я наконец призналась, это разбило ему сердце. Возможно, я слишком долго не решалась рассказать о своих истинных чувствах, как сейчас Пузану насчет нашего брака.

Ну, я бы могла ответить, что вас это не касается, верно? Но я скажу — нет, у меня никого нет. Наверное, Пузан излагает вам свои параноидальные фантазии. Вам известно о его смехотворных подозрениях насчет моего инструктора по теннису? Бедняга, я с тех пор в глаза ему не могу посмотреть, не то что брать у него уроки. Я действительно не знаю, с чего вдруг Пузан так обезумел от ревности. Наверное, он просто не в состоянии признать, что проблемы нашего брака в нем. Лишь бы свалить вину на кого угодно — на меня, на моего мифического любовника. Для каждой из заинтересованных сторон было бы гораздо лучше, если бы он трезво взглянул в лицо фактам. Я всего лишь хотела, чтобы мы расстались друзьями, разумно урегулировав наши финансовые отношения. Исключительно по его вине все это переросло в настоящую войну — с адвокатами, судебными предписаниями, раздельным проживанием в одном доме и так далее. Он еще может избежать ненужной боли и лишних расходов, согласившись на развод и назначив мне справедливое содержание. Нет, не живет. В своей квартире в Лондоне, скорей всего. Не знаю, последние несколько недель я его не видела. Счета продолжают приходить — за газ, за электричество и прочее, я посылаю их ему, но он их не оплачивает, и мне пришлось заплатить самой, чтобы ничего не отключили, а это несправедливо. На следующий день после того как я уехала из дома, он по злобе снял большую часть денег с нашего общего банковского счета, а все депозитные счета открыты только на его имя, поэтому мне приходится нести все расходы из своей зарплаты, включая гонорары адвокатам. Мне действительно очень непросто сводить концы с концами.

Нет, я не испытываю к нему ненависти, несмотря на его поведение. Мне его жаль. Но я больше ничего не могу для него сделать. Он должен сам заняться своим спасением. А мне приходится самой защищать свои интересы. Я не бессердечная женщина. Пузан представляет дело таким образом, но я не такая. Мне все это нелегко — общение с адвокатами и прочее. Но, решившись на этот шаг, я должна довести дело до конца. Это мой последний шанс начать независимую жизнь. Думаю, я еще достаточно молода. Да, я на несколько лет моложе Пузана.

Это было так давно. Вообще-то мы были совершенно разными людьми. Я жила тогда в Лидсе, преподавала в начальной школе, и в один прекрасный день он появился там с театральной труппой, гастролировавшей по школам. Пятеро молодых людей, будущих актеров, которые не могли вступить в театральный профсоюз, создали на небольшие средства труппу и поехали по стране в старом микроавтобусе с прицепом, полным реквизита. Для старшеклассников они показывали упрощенные версии шекспировских пьес, а для младших детей сказки. Откровенно говоря, получалось у них не очень, но недостаток мастерства они восполняли энтузиазмом. Когда представление закончилось и дети разошлись по домам, мы пригласили их в учительскую на чай с печеньем. Они показались мне жутко богемными, эдакими искателями приключений. А моя жизнь была такой приличной, без тревог и забот. Я изучала английский в «Ройял Холлоуэй», женском колледже Лондонского университета, расположенном в суррейском «поясе биржевых маклеров». Мои родители настаивали, чтобы я училась в колледже с раздельным обучением, если не хочу жить дома, а вступительные экзамены в Оксбридж я провалила, поэтому оставался «Ройял Холлоуэй» либо университет Лидса. Я была преисполнена решимости уехать из дома, но в аспирантуру пришлось вернуться в Лидс, чтобы сэкономить деньги. Я выбрала преподавание в начальной школе — мало кто из выпускников шел на это, — потому что отнюдь не горела желанием воевать с хулиганами из государственных единых школ, которые шли на смену классическим школам, в какую ходила я сама. В те дни я носила вязаные двойки пастельных тонов, знаете, были такие — джемпер и кардиган плюс юбка в складку до середины икры, практичные туфли и почти совсем не пользовалась косметикой. А эти молодые актеры с длинными сальными волосами ходили в грубых темных дырявых свитерах и много курили. Труппа состояла из трех парней и двух девушек, и чаще всего они все вместе спали в микроавтобусе, как сказал мне Пузан, из экономии. Как-то раз, остановившись на вершине холма, Пузан не закрепил как следует ручной тормоз, и микроавтобус медленно покатился вниз и катился, пока не уперся в полицейский участок. Пузан так забавно об этом рассказывал, что я невольно расхохоталась. Думаю, именно это и привлекло меня в нем — он мог меня рассмешить, неожиданно и остроумно. Дома у нас шутили обычно с вежливой сдержанностью, а мы, дети, между собой — презрительно и саркастически. С Пузаном я засмеялась, прежде чем успела осознать, что смеюсь. Если бы я попыталась определить, что в последние несколько лет было в нашем браке не так, почему я ничего не получала — ни счастья, ни радости жизни, — я бы сказала: потому что он больше не заставлял меня смеяться. Какая ирония, не правда ли, как подумаешь, что каждую неделю он заставляет смеяться над своей программой миллионы людей. Но только не меня. Я нахожу ее абсолютно несмешной.

Во всяком случае, в тот первый день он довольно нахально попросил мой номер телефона, а я довольно необдуманно его дала. Пока он с друзьями оставался в районе Лидса, я несколько раз встречалась с ним в па- бах. В пабах! До встречи с Пузаном я ни разу в жизни, пожалуй, не была в пабе. Домой я его не приглашала. Знала, что родители не одобрят — хотя никогда и не признаются почему: потому что он был неопрятный, малообразованный и говорил с акцентом кокни. Наверно, вы знаете, что он бросил учиться в шестнадцать лет? Да, сдав всего пару экзаменов за среднюю школу.

В одиннадцать лет пошел в классическую школу, но так и не приспособился там, всегда был самым последним в классе. Не знаю… думаю, сочетание темперамента, плохого преподавания и недостатка поддержки в семье. Его родители из рабочих… очень достойные люди, но они не придавали большого значения образованию. Как бы то ни было, Пузан ушел из школы при первой возможности, стал рассыльным у театрального импресарио и вот так заинтересовался сценой. После службы в армии он поступил в театральную школу и попытался стать актером. Тогда я с ним и познакомилась. В репертуаре той автобусной труппы он играл все комические роли и писал сценарии к сказкам. И со временем понял, что пишет лучше, чем играет. Мы поддерживали связь и после того, как труппа покинула Йоркшир. В то лето, ничего не сказав родителям, я поехала в Эдинбург, где ребята показывали свое представление на фестивале — разумеется, в разделе экспериментального театра, — я распространяла приглашения и программки. Затем, во многом против воли родителей, я поступила на свое первое учительское место в Лондоне, зная, что Пузан обосновался там. Их автобусная труппа распалась, и он едва сводил концы с концами, устроившись на временную работу в какой- то конторе, а в свободное время писал репризы для комиков, выступавших на эстраде. Мы начали встречаться регулярно. В конце концов в один из выходных я привезла его к нам домой, познакомить с семьей. Я знала, что встреча будет неприятной, так и вышло.

У моего отца был приход в Лидском предместье, которое на протяжении десятилетий постепенно приходило в упадок Церковь была огромная, в неоготическом стиле, из потемневшего красного кирпича. Не помню, чтобы хоть раз она была полна. Ее построили на вершине холма богатые промышленники и торговцы, которые из поколения в поколение жили вокруг в больших каменных особняках с видом на свои фабрики, склады и спускавшиеся уступами по склонам холма улицы, где обитали рабочие. Когда мой отец получил этот приход, там еще оставались владельцы особняков — управляющие высшего звена, — но большие дома в основном уже были разделены на квартиры, заселенные в пятидесятые годы многодетными семьями выходцев из Азии. Мой отец был честным, благонамеренным человеком, который читал «Гардиан», когда газета еще называлась «Манчестер гардиан», и делал все от него зависящее, чтобы церковь откликалась на нужды жителей «старого города», но «старый город», похоже, не очень был в этом заинтересован, если не считать свадеб, крестин и похорон. Моя мать неизменно его поддерживала, экономя и откладывая деньги, чтобы воспитать детей в респектабельном стиле среднего класса на скудное жалованье священника. Я была вторым ребенком. Мы все ходили в местную классическую школу для девочек, но жили словно бы в культурном вакууме, изолированные от жизни наших ровесников. Телевизора у нас не было, отец не одобрял, а кроме того, мы не могли себе его позволить. В кино мы ходили редко, а впечатления были так сильны, что выбивали меня из колеи, поэтому ребенком я скорее страшилась этого. Патефон у нас был, но записи только классические. Мы все учились играть на разных музыкальных инструментах, но никто из нас не обладал настоящим талантом, и когда, бывало, вся семья садилась и, спотыкаясь, одолевала какое-нибудь камерное произведение, начинали выть соседские собаки. Мы вели трезвый образ жизни — опять же наполовину из экономии, наполовину из принципа. И все очень любили поспорить. Спор на очки во время семейных трапез был излюбленной формой отдыха.

Пузана это совершенно сбило с толку. Он вообще не привык к семейным застольям. Они с матерью, отцом и братом очень редко собирались за столом вместе, если не считать обеда в воскресенье и в другие выходные дни и праздники. И он, и его отец, и брат — все ели дома порознь, в разное время, не совпадая ни друг с другом, ни с миссис Пассмор. Когда вечером все возвращались домой, с работы или из школы, она каждого спрашивала, чего ему хочется, а потом готовила и подавала еду, словно в кафе, а они ели, читая кто газету, кто книгу, прислоненную к солонке. Я глазам своим не поверила, когда первый раз оказалась у них дома.

Лоренса наш домашний уклад тоже удивил. Однажды он назвал его «таким же архаичным, как «Сага о Форсайтах»: сбор en famille два или три раза в день, чтение молитвы до и после еды, полотняная салфетка, которую ты, поев, должен сложить в свое личное кольцо, чтобы лишний раз не стирать, и для всего свои столовые приборы, какими бы старыми и потускневшими они ни были — суповые ложки для супа, рыбные ножи и вилки для рыбы и так далее. Готовили у нас просто отвратительно, а если что и получалось вкусно, все равно нельзя было наесться вдоволь, зато все подавалось с подобающими церемониями и этикетом. Бедный Пузан в те первые выходные все перепутал. Он принялся есть до того, как подали всем, ел суп десертной ложкой, а десерт — суповой и совершил все возможные faux pas, над которыми мои младшие брат и сестра посмеивались в рукав. Но что действительно поразило его, так это наши пикировки во время застолья. Правда, назвать их настоящей дискуссией было трудно. Отец считал, что побуждает нас мыслить самостоятельно, но в действительности накладывал очень строгие ограничения на то, что разрешалось говорить. Например, нельзя было оспаривать существование Бога, или истинность христианства, или нерушимость брака. Мы, дети, очень скоро приспособились к этим рамкам, и домашние беседы стали больше напоминать игры по набиранию очков, главным было дискредитировать брата или сестру в глазах других членов семьи. Если ты неправильно употреблял слово или допускал какую-то фактическую ошибку, остальные обрушивались на тебя со всей беспощадностью. С этим Пузан вообще не мог справиться. Разумеется, много позже он использовал это в «Соседях». Спрингфилды и Дэвисы в основном списаны с моей и с его семьи, mutatis mutandis

[45]. Спрингфилды абсолютно светские люди, но эта смесь надменности и склонности поспорить, неосознанный снобизм и предрассудки - все восходит к первому впечатлению Пузана от моей семьи, тогда как более шумные Дэвисы - в чем-то идеализированный образ его семьи, дополненный дядей Бертом и тетушкой Молли. Думаю, именно поэтому мне его программа никогда особенно не нравилась. Она пробуждает слишком много болезненных воспоминаний. А наша свадьба вылилась в настоящий кошмар - два совершенно несовместимых, раздражавших друг друга семейства.

Почему я за него вышла? Я думала, что люблю его. Может, и любила. Что такое любовь, кроме твоего убеждения, что ты любишь? Я страстно желала взбунтоваться против своих родителей, не зная, как это сделать. Брак с Пузаном был способом заявить о своей независимости. И мы оба отчаянно хотели сексуальных отношений — я имею в виду обычный аппетит юности, — но все равно я и помыслить не могла о них вне брака. И потом, в те дни Пузан был неотразим. Он верил в себя, в свой талант и меня заставил верить. Но самое главное, с ним было весело. Он умел меня рассмешить.