"Райдо Витич. Наше имя - война" - читать интересную книгу автора

вздохнула. - А я да. То, что я сделала, ужасно. Прошло много лет, а мне до
сих пор стыдно, и я не знаю, как исправить, как изменить. Не могу забыть.
- Что же такого ужасного ты совершила?
Он был уверен - ничего плохого, какая-нибудь мелочь, возведенная в ранг
беды. И был сражен услышанным, тем надрывом в голосе, с которым она выдала
совершенно неожиданное:
- Когда я была маленькой, соседка оставила свою дочку у нас, чтобы Надя
присмотрела. Она два персика дала, дочери и мне. Один подбитый, другой
целый и спелый. Он ее девочке ... Ей всего два годика было, а мне
восемь... Я сподличала, съела целый. Я знала, что поступаю дурно,
понимала... и сделала. Мне слова не сказали, но... лучше бы убили.
Девушка всхлипнула, и Николай испугался, что она заплачет - сел,
вглядываясь в ее очертания в темноте. Лена не плакала, уткнулась в
подушку, пряча лицо от стыда.
И в этот миг он понял, что ему все равно, сколько ей лет, все равно,
сколько ему. Не забыть ему ее, встречи, что словно сама судьба устроила,
этой ночи и признания, над которым бы посмеяться с высоты своих лет,
опыта, что все больше в грязь окунает и ничему уже удивляться не дает, а
верить заставляет с трудом.
Иллюзий он давно лишился, еще в тридцать седьмом. На мать его тогда
соседка донос написала и взяли ту ночью. Николай не знал, что делать и что
думать. А на руках сестренка десятилетняя, больная. Ревела сутки, не
успокаиваясь, потом слегла и не вставала неделю. Он думал - умрет, извелся
за нее и за мать. А потом услышал, как соседка по коммуналке другой
рассказывает, что и как сделала, да почему. "Хороший" у нее аргумент был -
комнату Саниных занять хотела.
Он недолго думал - ночь. А утром пошел и такую историю в НКВД рассказал
про ту соседку, что через день мать домой вернулась, а доносчицу в ту же
ночь взяли. Никому он о том не рассказывал, как и о том, какие бумаги
подписал. И грехом не считал - мать вернулась, сестренка выжила, квартира
отдельная теперь у них. Какой ценой - его дело, ему рассчитываться. Да,
сотрудничает, да, пишет, но не сдает и не предает своих, а таких как та
соседка только так и давить надо.
Хоть так. Прав, не прав - правда у каждого своя, хоть и кричат - одна
на всех.
Он свою выбрал, с ней и шагает. Молча, без всяких угрызений.
А эта девочка съеденный персик в грех возвела.
- Ты москвичка?
Лена удивленно посмотрела на него:
- Да.
- Где живешь?
- На Тверской.
- Серьезно? В каком доме?
- В двенадцатом, а что?
- Да ты что? Случайно не в двадцать четвертой квартире?
- Нет, в тридцать четвертой. А что?
Ничего. Теперь я знаю твой адрес, - улыбнулся про себя.
- У меня друг на Тверской живет. А я сам с Набережной двенадцать,
двенадцать. Запомнить просто.
- Зачем мне?