"Елена Толстая. Фартовый человек " - читать интересную книгу автора

всегда с какой-нибудь малостью, а то и просто "побыть", как он объяснял. У
деда Стефана были красные веки и такие глаза, словно они вот-вот вытекут.
Все его лицо было мятое, с красноватыми же морщинами, а борода - нечистого
желтого цвета.
Пальцы у Стефана были как клешни, очень грубые.
Приблизив остро пахнущий табаком рот к уху Рахили, дед Стефан
прошептал:
- Ты ведь мельникова Роха? Идем со мной. А это кто, братик? Идем со
мной и с братиком.
Рахиль молча уставилась на деда Стефана. А он кивнул несколько раз на
свой покосившийся дом и повторил:
- Идем.
Рахиль взяла за руку Исаака и пошла следом за стариком.
Он усадил их в темной низкой комнате и закрыл дверь. Так они сидели и
ничего не говорили и не делали, а за окном постепенно становилось темно.
Ночь они спали там же, на лавке. Дед то ли рядом был, то ли уходил
куда-то, Рахиль не видела и даже не почувствовала. Один раз она проснулась
оттого, что стало непривычно светло, но это горело за рекой, далеко отсюда.
И девушка снова заснула.
Когда поутру дед Стефан открыл дверь и сказал, чтобы она уходила с
братом, Рахиль молча встала и пошла. С каждым шагом ей делалось все страшнее
идти. Повешенных с виселицы уже сняли, они мирно лежали под ней, все ногами
в одну сторону. Рахиль поскорее прошла мимо.
Под конец она уже бежала, волоча за собой Исаака. Ей вдруг стало ясно,
что произошло, так ясно, как будто у нее сами собой раскрылись глаза или как
будто кто-то пришел к ней и все рассказал, подробно, как в газете. Она
боялась увидеть сгоревший сад, уничтоженный дом и то, о чем даже думать было
грешно и невозможно: убитых отца и мать. Нечистая мысль сама собой сложилась
в слова: "Моя мама теперь, может быть, труп". Рахиль на бегу тряхнула
головой, надеясь сбросить всю эту жуть, вцепившуюся в ее волосы, точно
разозленная кошка. Потому что так думать нельзя и потом вовек не отмоешься.
Но сад стоял нетронутым, он был все такой же густой, полный покоя и
теней. Рахиль на миг перевела дыхание - как вдруг она увидела дверь, висящую
на одной петле. Бросив Исаака, Рахиль вбежала в дом и сразу споткнулась о
какие-то разбросанные вещи.
Дом мельника оказался разгромлен, сундуки выворочены, посуда разбита.
Никого из других детей в доме не было - мельник поступил так, как обычно
делают в таких случаях евреи: потомство спрятал, а сам отдался в руки
мучителям.
У Рахили под ногами хрустели осколки маминых любимых чашек, которые та
берегла и никогда не выставляла на стол - только если свадьба. Перины и
подушки были вспороты, покрывала разрезаны, стол перевернут. В разбитое окно
просунулась любопытная ветка растущего перед домом дерева.
В дальней комнате на спине лежала мама и грустными глазами смотрела в
потолок. Иногда она моргала, но очень редко. Одежда на ней была разорвана на
черные клочья, пахло гарью и болезнью, а кругом валялись сожженные бумаги.
Мельник простерся ниц, уткнувшись головой в ноги жены, и громко выл.

Глава третья