"Лев Николаевич Толстой. Воспоминания " - читать интересную книгу автора

что было тогда общепринятым обычаем, и сердился, когда их предлагали ему, но
бабушка, как мне рассказывали, тайно от мужа брала приношения. В Казани
бабушка выдала меньвсдо дочь Пелагею за Юшкова, старшая, Александра, еще в
Петербурге была выдана за графа Сакена. После смерти мужа в Казани и
женитьбы отца моя бабушка поселилась с моим отцом в Ясной Поляне, и тут я
застал ее уже старухой и хорошо помню ее.
Отца бабушка страстно любила и нас, внуков, забавляясь нами, любила
тетушек, но, мне кажется, не совсем любила мою мать, считая ее недостойной
моего отца и ревнуя его к ней. С людьми, прислугой она не могла быть
требовательна, потому что все знали, что она первое лицо в доме, и старались
угождать ей, но с своей горничной Гашей она отдавалась своим капризам и
мучила ее, называя: "вы, моя милая" и требуя от нее того, чего она не
спрашивала, и всячески мучая ее. И странное дело, Гаша, Агафья Михайловна,
которую я знал хорошо, заразилась манерой капризничать бабушки и с своей
девочкой, и с своей кошкой, и вообще с существами, с которыми могла быть
требовательна, была так же капризна, как бабушка с нею.
Самые ранние воспоминания мои о бабушке, до нашей поездки в Москву и
жизни там, сводятся к трем сильным, связанным с нею, впечатлениям. Первое -
это то, как бабушка умывалась и каким-то особенным мылом пускала на руках
удивительные пузыри, которые, мне казалось, только она одна могла делать.
Нас нарочно приводили к ней, - вероятно, наше удивление и восхищение перед
ее мыльными пузырями забавляло ее, - чтобы видеть, как она умывалась. Помню:
белая кофточка, юбка, белые старческие руки, и огромные, поднимающиеся на
них пузыри, и ее довольное, улыбающееся белое лицо. Второе воспоминание -
это было то, как ее без лошади на руках вывезли камердинеры отца в желтом
кабриолете с рессорами, в котором мы ездили кататься с Федором Ивановичем, в
мелкий Заказ для сбора орехов, которых в этом году было особенно много.
Помню чащу частого и густого орешника, в глубь которого, раздвигая и ломая
ветки, Петруша и Матюша ввозили желтый кабриолет с бабушкой, и как нагибали
ей ветки с гроздями спелых, иногда высыпавшихся орехов, и как бабушка сама
рвала их и клала в мешок, и как мы, где сами гнули ветки, где Федор Иванович
удивлял нас своей силой, нагибая нам толстые орешины, а мы обирали со всех
сторон и все-таки видели, что еще оставались не замеченные нами орехи, когда
Федор Иванович пускал их и кусты, медленно цепляясь, расправлялись. Помню,
как жарко было на полянках, как приятно прохладно в тени, как дышалось
терпким запахом орехового листа, как щелкали со всех сторон разгрызаемые
девушками, которые были с нами, орехи, и как мы, не переставая, жевали
свежие, полные, белые ядра. Мы собирали в карманы и подолы и несли в
кабриолет, и бабушка принимала и хвалила нас. Как мы пришли домой, что было
после, я ничего не помню, помню только, что бабушка, орешник, терпкий запах
орехового листа, камердинеры, желтый кабриолет, солнце - соединились в одно
радостное впечатление. Мне казалось, что, как мыльные пузыри могли быть
только у бабушки, так и лес, и орехи, и солнце, и тень могли быть только при
бабушке в желтом кабриолете, которую везут Петруша и Матюша.
Самое же сильное, связанное с бабушкой воспоминание - это ночь,
проведенная в спальне бабушки, и Лев Степаныч. Лев Степаныч был слепой
сказочник (он был уже стариком, когда я зазнал его), остаток старинного
барства, барства деда.
Он был куплен только для того, чтобы рассказывать сказки, которые он,
вследствие свойственной слепым необыкновенной памяти, мог слово в слово