"Уильям Мейкпис Теккерей. Из "Записок желтошноша"" - читать интересную книгу автора

что на углу Рю-Грамон; имели ложу в опере, шикарную квартиру; бывали при
дворе; бывали на обедах у его превосходительства посланника лорда Бобтэйла и
у других прочих. Словом, на денежки бедняги Докинса мы в полные джентльмены
вышли.
Хозяин мой был не дурак. Получивши деньги на руки, убежавши от долгов,
он решил до поры держаться подальше от зеленого стола, - во всяком случае,
крупно не играл; проиграть или выиграть пару наполеонов в вист или там в
экарте - это пожалуйста; видно, что у тебя водятся деньги и ты человек
порядочный. Но играть всерьез - боже упаси! Да, бывало, и он играл, как
многие молодые люди из высшего общества; случалось и выигрывать и
проигрывать (не говорил только - мошенник! - случалось ли платить); но
теперь с этим кончено; теперь он от этой забавы отстал и живет себе
помаленьку на свои доходы. Словом сказать, мой хозяин вовсю старался
представиться порядочным. Это, конечно, игра верная; только большое надобно
мошенство, чтобы в нее играть.
Каждое воскресенье он ходил в церковь, а я носил за ним молитвенник и
Библию в богатых переплетах черной кожи, с красными закладочками, где надо,
и этак почтительно перед ним клал; еще, бывало, служба не началась, а уж он
уткнулся лицом в свою начищенную шляпу - то-то благолепие! Утешаться можно
было, на него глядя. У лорда Бобтэйла все старухи иначе о нем не говорили,
как закатив глаза; и все клялись, что другого такого примерного и
нравственного юноши не сыщешь. Вот уж, наверное, хороший сын, говорили они,
и какой же будет хороший зять! Мы не прожили в Париже и трех месяцев, а уж
он мог выбирать любую невесту из тамошних англичанок. На беду, они почти все
были бедны, а моему хозяину любовь в шалаше была ни к чему.
Тут-то и появились в Париже леди Гриффон и мисс Гриффон; хозяин не
зевал и очень скоро к ним присоседился. С ними рядом садился в церкви и пел
с миледи гимны; с ними танцевал на посольских балах; с ними катался в
Буа-де-Баллон и на Шан-Зализе (вроде нашего Хайд-парка); для мисс писал
стихи в альбом и распевал с ней и с миледи дуэты; пуделю носил конфетки,
лакеям раздавал чаевые: горничным - поцелуи и перчатки; даже с бедной мисс
Кикси и то был учтив; ну, конечно, весь дом души не чаял в таком любезном
молодом человеке.
А дамы еще пуще друг дружку возненавидели. Они и раньше завидовали:
мисс - мачехиной красоте, а та - ее образованности; мисс попрекала миледи
Излингтонским пансионом, а миледи насмехалась над ее косым глазом и кривым
плечом. А теперь и впрямь было из чего ненавистничать. Потому что обе они
влюбились в мистера Дьюсэйса - даже миледи, на что уж была холодна. Ей
нравилось, что он всегда умел ее позабавить и рассмешить. Нравились его
повадки, и как сидит на лошади, и что красив; сама вышла из простых, так ей
особенно нравилось, что он - настоящий барин. А мисс - та прямо полыхала.
Она этим делом - то есть любовью - начала заниматься еще в пансионе; чуть
было не сбежала с французом-учителем, потом с лакеем (это, скажу вам по
секрету, вовсе не диво и не редкость; я и сам мог бы немало порассказать) -
и этак с пятнадцати лет. Дьюсэйсу она прямо вешалась на шею - и вздыхает, и
ахает, и глазки строит. Хохочу про себя, бывало, когда ношу хозяину розовые
цидулки от влюбленной девицы, сложенные на манер треуголки и надушенные, как
парикмахерская. Хозяин, хоть и негодяй, был все-таки джентльмен, и, на его
вкус, девица хватала через край. А в придачу была кривобока и косоглаза; так
что если бы денег у них оказалось поровну, Дьюсэйс наверняка выбрал бы