"Евгений Сыч. Еще раз (Фантастическая повесть)" - читать интересную книгу автора

чуть было не коснулось ее губ, но растаяло в простенькой мелодии, в совсем
новой музыке, на другой волне.
Самое неприятное в любой истории то, что приходится рассказывать ее
не сначала. Но теперь уже почти все так делают, как бы намекая на
известные слушателю и читателю, в общем, реципиенту, обстоятельства
времени, места, на аналогичные жизненные ситуации, литературные или
кинематографические ассоциации, в конце концов. Редко кто отважится начать
все с самого начала, потому что пришлось бы предварять рассказ совершенно
излишним и, возможно, сомнительным даже утверждением: "В начале было
слово, и слово было Богом, и слово было Бог".
Как же поступать рассказчику? Чем он, строго говоря, выделяется из
плотного ряда более или менее умелых ремесленников, дело начинающих с
затверженных приемов ремесла? Проводит первую линию на чистом листе бумаги
конструктор, упирает стопу в верхний край лопаты землекоп. Рассказчик
гримасничает, хватает за пуговицу, ищет в себе силы, способные проломить
стену отчуждения, которой отгорожен всякий живущий в наше богатое
информацией время. Верьте, это нелегкое дело - вступить в контакт с
собеседником. В автобусе морщимся, когда непредумышленно толкает нас в бок
посторонний. Что же говорить о тех, кто пытается в нашу душу проникнуть,
мысли свои навязать и даже выдать эти мысли свои за ваши. За наши. Не
посягательством ли на свободу личности будет выглядеть указанная попытка?
Но даже если так? Неужели оттолкнете вы такого же одинокого, может
быть, брата по духу, не выслушав вопрос? Потому, уповая на понимание,
отбросив все лишнее, о чем вы и сами не хуже меня, а может, и лучше
знаете, рискну продолжить рассказ.
Вернемся в тот летний день, такой светлый, будто солнце только
сейчас, только сегодня решило заняться миром всерьез и выплеснуло на землю
целые армии лучей. В тот летний день, точнее, на склоне его, в теплом
мареве заката Марьюшка вдруг увидела Леху во плоти. Не того, конечно, что
проживал с ней на острове Чунга-Чанга. От того Лехи, наверное, и не
осталось ничего в рыхлом, немолодом, с заострившимися чертами мужчине,
именовавшемся ныне Леонидом Григорьевичем Мисюрой. Но Марьюшка узнала,
удивившись этому узнаванию: "Леха!" - и рванулась мысленно не к нему, от
него, потому что крепко жила в памяти больная привычка побега.
- Простите, - остановил ее мужчина, топтавшийся у порога выставочного
зала. - Копылова? - спросил он и, тронув ее за рукав, позвал: - Марьюшка!
- Здравствуй, - сказала Марья обреченно.
И, стараясь не думать, какой он ее видит, его оглядела, пугаясь: плох
был Леха. Весь - глубокого серого цвета, что лицо, что костюм. В
ресторане, куда их занесло, в безвременье пустом, между обедом и ужином,
Леха совсем посерел, захлопал себя по карманам торопливо, словно нашаривая
мелочь в трамвае, и извлек горсть упаковок с маленькими цветными злыми
таблетками. У официантки попросил стакан воды. Марьюшка ужаснулась,
уверенная, что официантка воспримет просьбу как личное оскорбление. Но
было в сером Лехе что-то, отчего воду ему принесли и словом не обидели.
- Извини, - сказал Мисюра и запил горсть цветных таблеток водой.
- Да господи!
Понемножку он отдышался - будто легкий розовый отсвет на серое лицо
упал. Теперь он тоже мог смотреть на нее - и видеть, что сотворило время.
- Мне лицо твое - как пощечина, - не удержался и сказал он.