"Всеволод Сергеевич Соловьев. Жених царевны ("Романовы: Династия в романах") " - читать интересную книгу автора

искренних отношениях.
Долгая московская неволя, замкнутая, лишенная удовольствий и
каких-либо живых интересов жизнь, испортив характеры пленников, сделав их
раздражительными, чувствительными ко всякой мелочи, способствовали тому,
что они все чаще и чаще стали между собой ссориться и браниться.
Самые лучшие друзья теперь враждовали. В саду было уже несколько
крупных стычек, и не раз приходилось более разумным силою прекращать
поединки.
Только благодаря тому, что королевич, обыкновенно ласковый и простой
в обхождении со своими приближенными, все же умел, когда нужно, быть
строгим и твердым, - дисциплина между датчанами до сих пор почти не
нарушалась. Слово Вольдемара, его гневный взгляд, решительный приказ
продолжали действовать по-прежнему. Будь у него иной характер, эти триста
человек, от бездействия и с отчаяния, давно бы уж дошли до крови.
Но ведь и сам королевич в последнее время находился в полной апатии,
которая увеличивалась с каждым днем. Он уже выказывал равнодушие ко всему
и просил только одного, чтобы его оставили в покое. Его по целым дням не
было видно, он никого не впускал к себе, и ссоры между датчанами принимали
все более и более смущающие размеры.
Все это могло прекратиться только с получением свободы, с известием о
возможности скорого возвращения на родину. Иного лекарства от такой
болезни, казалось, не было. Между тем оно нашлось. Очень действенным
лекарством оказалась Маша.
Заинтересовав собою решительно всех, она отвлекла мысли датчан от их
тяжкого положения, сделалась почти единственным предметом разговоров.
Не будь королевича, соперничать с которым никому не могло прийти в
голову, хорошенькая московитка, вероятно, послужила бы причиной еще
больших ссор и вражды; но теперь она всех соединила, сделалась для всех
этих "добрых молодцев" "любимой названой сестрицей-красавицей", о которой
говорится в старой сказке.
Добрые датские молодцы желали только одного: дружно служить красной
девице, баловать ее всеми мерами и охранять от всякого ворога.
Маша сразу не поняла еще, но почувствовала это всеобщее к себе
отношение "немцев", и оно помогло ей легче перенести очень тяжелые минуты
по временам все же наплывавшей тоски и невольного душевного смущения.
"Вот, говорили, - думалось ей в такие минуты, - говорили, немцы -
нехристи, все одно что жидовины, хуже всяких воров-разбойников!.. Ан нет,
напраслину на них возвели... даром что ходят куцые, перья на голове носят,
да и гогочут по-птичьему, а душа-то у них человечья, добрая душа,
ласковая..."
Вспомнились ей другие люди, которых она знала с детства: все эти
важные теремные боярыни, мамушки, нянюшки, постельницы, многочисленные
прислужницы, среди которых она жила. Приходили ей на ум разные деяния
женщин, подсмотренные и подмеченные ею, - и она думала о многих!
"Вот ведь и Господу Богу веруют, и в церковь ходят, молятся, что ни
слово, то Христа и Владычицу небесную поминают, а злобы-то, злобы сколько
у них в сердце! Чем же они лучше басурман этих? Не лучше они их, а во сто
крат хуже!.."
А Пелагея? А дьяк Тороканов? При мысли о них злоба подступала к
сердцу Маши, и почитала она их не людьми, а зверями лютыми.