"Юлиан Семенов. Пересечения (Повесть)" - читать интересную книгу автора

- Молодежи негде проводить вечера; танцзалов у них нет, кафе тоже,
пивных - тем более, вот они и разбредаются по подъездам и подворотням,
хулиганство, драки, пьянство. Театр станет неким магнитом, и нужно для
этого всего-навсего позволить труппе арендовать пустой склад в
Опалихинском...
- М-да, - снова повторил Лаптев и приготовился слушать вторую актрису,
Клару.
Та стала говорить ему о трагическом величии подмостков, о
Станиславском, о том, как тот начинал; Лаптев вертел в плоских пальцах
огрызок химического карандаша, согласно кивал головою, потом, откровенно
зевнув, откинулся на спинку скрипучего канцелярского стула и, прикрыв
ладонью рот, сказал:
- Поскольку театр начинается с вешалки, во-первых; поскольку вы не
можете работать без кулис и подмостков, во-вторых; и, наконец, в-третьих,
поелику актерам нужны гримуборные, склад на Опалихинском вам никто не даст.
Писарев посмотрел на коллег, вытаращив глаза (они у него - это от отца
- делались большими, вываливающимися, что ли, когда он удивлялся чему-то
или радовался, редко - если был обижен), потом захлопал в ладоши:
- Господи, живой! Он живой, люди!
- Я живой, - ответил Лаптев, - а ты Санька, что ль?
- Ну да, - ответила Кира, - Александр Игоревич...
- А я Трюфель, - улыбнулся Лаптев, поднял глаза на Писарева и вдруг
замер, весь съежившись, оттого что испугался: а вдруг тот не вспомнит.
Тогда вся его игра (он к ней загодя готовился, зная, что на прием
записался Александр Писарев, заслуженный артист и лауреат) обернется
жалкой и непонятной никому клоунадой; и он представил вдруг себя со
стороны, а дальше и не знал, про что думать, пока Писарев не поднялся
медленно, обошел стол и потянулся к Лаптеву, словно к старенькому отцу, и
они обнялись и начали молча и судорожно - что со стороны казалось ужасно
деловитым - тискать друг друга и ерошить волосы.
Кира заплакала, а композитор и Клара отошли к окну.
- Ну вот что, - сказал наконец Лаптев чужим голосом, - я тут на всякий
случай в шашлычной заказал столик у Жоры, пошли, там и поговорим, я ж
нарочно прием на пять тридцать назначил, чтоб вы были последними,
приглашай друзей, Саня, милости прошу...
Как и большинство людей, влюбленных в искусство, Лаптев был невыразимо
горд тем, что Писарева он называл Саня, был чуть снисходителен к нему,
когда представлял в шашлычной Жоре; после первой рюмки заговорил о театре
Гончарова; заботливо и чуть старомодно угощал актрис; наблюдал, чтобы у
них были самые прожаристые куски мяса; загрустил, когда композитор, так и
не выпив ни рюмки, поднялся из-за стола: "Концерт, нельзя опаздывать". -
"Да как же, только сейчас чебуреки сделают, Жора сам в честь Сани решил
приготовить, он мастер по этому делу", - и чуть не до слез обиделся,
заметив, что Писарев полез за деньгами, расплачиваться.
- Сань, так не надо, я ж заранее все подготовил, - сказал он тихо, -
для тебя это просто вечер, а я как словно озону надышался...
Потом, отправив актрис по домам, они ходили по городу чуть не до утра;
Лаптев рассказывал про себя; в шестидесятом демобилизовали, полковник в
отставке; дочь замужем, на Шпицбергене, надо покупать кооператив; старуха,
да-да, старуха, пятьдесят девять, она ж на два года старше меня, хворает,