"Жюль Ромэн. Парижский эрос ("Люди доброй воли" #4) " - читать интересную книгу автора

теперь у него уже нет желания делиться с ним своими мыслями. Он всего лишь
ощущает присутствие сидящего с ним рядом Вазэма, чья единственная задача в
данный момент - не давать Аверкампу чувствовать себя одиноким. Это - товарищ
того же типа, что и собака.
Аверкамп, закусывая, выпил две рюмки шабли, не совсем полные. Аппетит
его проходит свою вторую стадию. Первая пища, первое питье успокоили
раздражение, вызванное голодом, предупредили угнетение, которым он грезил.
Нетерпение сменил разбег; тело совершенно спокойно готовится к поглощению
большего количества еды, чем обычно. Смелые, бойкие мысли жужжат между
висками.
Вот появляется на длинном овальном блюде горка бурого, поджаристого
цвета. "Это для меня", - думает Аверкамп. Самое его любимое кушанье ставится
на стол; и между тем, как официант режет и подает, Аверкамп смотрит.
Это филейная вырезка с кровью, и к ней гарнир - картофель-суфле и
салат. В других ресторанах это называлось бы "шатобрианом", но кусок мяса в
других ресторанах был бы закругленным комком неправильной формы, с
впадинами, утончениями и даже разрывами. Между тем, это мясо ласкает и уже
утоляет зрение Аверкампа чуть ли не кубической своей формой, формой
настоящего булыжника. Нож смог по свободному усмотрению провести в шести
направлениях идеально правильные разрезы, словно на пути он не встречал
ничего, кроме абсолютного мяса; ничего такого, что нужно было бы обходить,
удалять, кромсать. Словно где-то поблизости отсюда залегает глубокий пласт
мяса, по всей своей толще однородного качества, одинаковой зернистости;
обнаженный бок мясной горы, из которой горнорабочий с обагренными руками мог
бы добывать куски любых размеров.
Аверкамп обожает это совершенное, красное мясо. Он смотрит, как оно
трепещет и кровоточит под ножом. Ни одного местечка, где бы нужно было
надавить сильнее или повторно. Сопротивление - легкое, вовремя
прекращающееся, как бы заранее вычисленное. Верх - поджаристый, прикрывающий
мякоть, точно корка пирога.
Аверкамп ест это мясо, не более горячее, не менее живое, чем его
собственная плоть. Для того, чтобы растаять во рту, оно требует от челюстей
только той незначительной работы, какая нужна, чтобы они не скучали. И даже
хрустящий хлеб дает себя размалывать вместе с мясом для того лишь, чтобы
немного повысить сопротивление, поглотить избыток сочности.
Он думает: "Вот эта еда как раз по мне". Такой, как у него, организм
принимает ее так охотно, что нельзя представить себе во всем теле ни единой
мышцы, железки, отлынивающей от работы. С трудом можно признать, что тут
вообще требуется работа. Происходят перемещение, усвоение,
перераспределение. Вливаешь в себя совершенно готовую плоть. Простое
переливание плоти.
Ни единой крошкой едок не вправе пренебречь. Как бы ни был велик
булыжник красного мяса, последний кусок будет разжеван, проглочен с таким же
упоением. Когда голод становится любовью, он умеет превращать сытость в
своего рода перевозбуждение и полнокровие аппетита.
Аверкамп ощущает, как он улучшается. Да, он становится "лучше" в смысле
более широком, нежели этический смысл. Становится умнее (повышается не
проницательность, а острота ума); становится энергичнее; а также
великодушней.
И его прекрасное самочувствие чуждо жестокости. Даже дух насилия ему не