"Пархомов. (Название неизвестно)." - читать интересную книгу автора

Каждого, кто входил в это парадное, как крестом, осеняла стеклянным
фонарем однорукая Венера (по вечерам в факеле горела электрическая
лампочка), но Нечаев и его друзья относились к богине без почтения, и к ее
нижней губе постоянно был прилеплен влажный окурок. Курящая Венера!.. Она
имела легкомысленный вид.
Люди, тесно населявшие весь дом, жили легко и весело. Кого там только
не было! Греки, молдоване, поляки, цыгане... А в цокольном этаже вместе с
болонками обитала даже француженка - престарелая мадемуазель Пьеретта
Кормон, бывшая бонна, работавшая воспитательницей в детском садике. Но по
праздникам все распевали одни песни - задумчивые и тихие, бойкие и гневные
песни той ласковой земли, которая зовется Украиной и которая стала для них
второй родиной. Ведь дома стоят на земле. И люди, даже если они моряки,
тоже живут на земле.
Отец Нечаева долго плавал на судах Добровольного флота, ходил из
Одессы в Геную и на Корсику, а потом, женившись, осел в Одессе и стал
работать в порту стивидором. В доме он поддерживал флотский порядок. В
простенке между окнами у них висели круглые судовые часы в медном корпусе,
надраенном до солнечного блеска, а над кушеткой красовалась картина
"Синопский бой". Когда-то, когда Нечаев был совсем маленьким, у них жил
попугай, оравший по утрам "Полундр-р-р-а!..", но потом опустившую
проволочную клетку поставили на шкаф.
У Нечаевых были две комнаты. Высокие, с лепными потолками и
мраморными подоконниками.
После того, как отца не стало, там еще долго пахло крепким трубочным
табаком. Кроме матери, к вещам отца никто не смел прикасаться. Однажды,
когда сестренка Нечаева Светка - второпях, не иначе - присела на стул, на
котором обычно сидел отец, мать молча поднялась из-за стола и вышла из
комнаты, а он, Нечаев, впервые в жизни поднял на Светку руку, влепив ей
пощечину. И Светка не огрызнулась, промолчала.
Эх, знала бы она, что Нечаев почти рядом. Она бы сразу сюда
прибежала!..
- Нечай, к лейтенанту!.. - крикнул Костя Арабаджи.
Схватив винтовку, Нечаев ринулся к двери. Гансовский сидел за
конторским столом и, очевидно, за что-то распекал Якова Белкина, стоявшего
перед ним на вытяжку. Тут же переминались с ноги на ногу еще несколько
матросов.
- А, мой юный друг... - пропел Гасовский, увидев Нечаева. - Теперь
все в сборе. Так вот, товарищи одесситы, даю вам три часа. Для личной
жизни. Уложитесь? Я сегодня добренький. Но если кто опоздает...
Предупреждаю, иногда у меня резко меняется характер. Всем ясно?
Только теперь Нечаев понял. Господи, и чего это Гасовский тянет!
Можно идти?..
Явно наслаждаясь произведенным впечетлением, Гасовский поднял руку,
согнутую в локте, и посмотрел на часы:
- Идите!..
Сказал - словно выстрелил из стартового пистолета.
Через минуту Нечаев был уже на улице под фиолетово-дымным небом. Из
его глубины тянуло жженым кирпичем и гарью. Деревья и кусты в сквере были
опалены зноем. Тусклые листочки акаций ("любит - не любит, к сердцу
прижмет...") томились в сухой и пыльной духоте.