"Игорь Минутко. Искушение учителя (Версия жизни и смерти Николая Рериха) " - читать интересную книгу автора

Оправдал ли я это обещание, данное Шолому-Якову Абрамовичу?
Сегодня, сидя в этой тюремной камере, я свободен? Внутренне - да! А
доброе сердце? Каюсь, нет: у меня не доброе сердце.
Но почему? Почему так получилось?..
Дети в одесской Первой Талмуд-Торе учились не четыре года, как в других
европейских духовных училищах, а пять лет. Дополнительный год уходил на те
предметы, которые - для светского образования - ввел наш директор.
Без отца наша семья в материальном отношении жила очень трудно, денег
постоянно не хватало, и во время летних каникул мне приходилось работать: я
устраивался посыльным в какой-нибудь магазин или контору, как правило, к
дальним родственникам. Платили мне от трех до семи рублей в месяц, в
зависимости от степени родства, но и эта небольшая сумма была ощутимым
пополнением нашего вечно дырявого семейного бюджета.
В 1913 году я успешно закончил Талмуд-Тору, и передо мной открылась
возможность поступить в гимназию или реальное училище. Но, уважаемые
граждане и товарищи, не тут-то было! Дальнейшее образование требовало денег,
а их у нас не имелось, хотя мой старший брат и сестра уже работали. Но
средств хватало только на довольно скудную жизнь. Словом, мое дальнейшее
образование откладывалось до лучших времен. Или, как говорят русские, не с
нашим рылом в калашный ряд.
Я пошел работать, и получилось так, что стал электромонтером -
мастерство я осваивал постепенно, на разных предприятиях: сначала в
электротехнической конторе Карла Франка (у этого господина, который во гневе
страшно выкатывал глаза и топал ногами, я прослужил не больше месяца: с
детских лет не выношу, когда на меня орут), потом в мастерской Ингера, где я
задержался до 1916 года. Днем я монтировал электропроводку в частных домах и
всяческих учреждениях, получая от двадцати до тридцати копеек в день, что,
смею вас заверить, по тем временам совсем неплохо. По ночам занимался
ремонтом вагонов в Ришельевском трамвайном парке Бельгийского общества, а в
выходные дни превращался в подручного электротехника в одесском русском
театре, и с того времени родилась у меня неистребимая любовь к театру,
актерской среде, к запаху и хаосу кулис, а если шире - вообще к искусству и
литературе. И сейчас я думаю: если бы не вся эта заваруха, начавшаяся в
феврале 1917 года... Может быть, стал бы я драматургом или сочинял романы из
такой пестрой и красочной жизни еврейского народа, живущего в России. Как
мой первый учитель Менделе Мойхер-Сфорим. И стал бы я... Все, все!..
Виноват. Есть во мне эта чисто российская маниловская мечтательность. С кем
поведешься...
В 1916 году я перешел - по причине более высокого заработка - на новую
работу: стал электротехником на консервной фабрике братьев Авич и
Израильсона. И таким образом, граждане и товарищи новой социалистической
России,-получается, что электротехническим делом я занимался вплоть до
Февральской революции 1917 года, получив к тому времени квалификацию
подмастерья. Негусто, конечно. Но не взыщите: сделал, все что мог.
Впрочем, наверняка на ниве электротехнического поприща я мог бы
достигнуть большего, если бы не главное мое призвание, которым оказалась -
от судьбы не увернешься - революционная и политическая борьба.
И на эту стезю (пытаюсь быть объективным) меня толкнули жизненные
обстоятельства: я мужал в социальной среде, в которой народ - не только мои
соплеменники-евреи, но и русские, украинцы, греки, молдаване, то есть низы