"Андрей Анатольевич Ломачинский. Курьезы военной медицины и экспертизы " - читать интересную книгу автора

расходящаяся широкая просека с чахлой травой. Хотя чем дальше от радара, тем
выше трава. Потом кусты, потом подлесок, ну а потом лес... Может там
расчищают, а может само выгорает. Наверное само выгорает. Мысли прервала
рвота, впрочем не сильная. Так, чуть блеванулось и полегчало. Кое-как встал,
сделал несколько шагов до ближайшего дерева. А вот пописать оказалось
проблемой. Струя мочи действительно была горячей - ну, может и не горячей,
но теплее обычного - "дымит" как на морозе. Да не в этом проблема - мочиться
больно! Сразу вспомнилась давным-давно перенесенная гонорея, которую
подцепил перед выпуском из ПТУ. Почему-то стало очень весело "От радара
трипак подхватил!". А потом сразу грустно - настроение менялось, как
диапазоны в приемнике. Корчась от рези сержант Ляховецкий наконец выссался.
Штаны были порядочно намочены, так как его все еще сильно качало, и
выполнять всю процедуру пришлось при помощи одной руки, опираясь второй о
дерево. Впрочем его виду, как с буйной попойки, это весьма соответствовало.
Ляховецкий ругнулся за такую оплошность и поковылял открывать кунг.
В кунге было тихо. Двое беспорядочно лежали на полу. Голова прапорщика
находилась под лавкой, рядом с сапогом Альмухамедова. Сам Сатар лежал лицом
вниз в рвотной луже. Один Синягин полусидел в углу, тоже облеванный, но с
полуоткрытыми глазами, никак не среагировав на свет. "Товарищ прапорщик,
Михал Саныч! Альтик, Синя! Вы, че, мужики!!!" Ответом был только сдавленный
вздох со стоном Синягина. Ляховецкий с трудом залез в кунг и стал тормошить
лежащих. Все были живы, но без сознания. Вытащив откуда-то пару засаленных
ватников и старое солдатское одеяло сержант попытался устроить какое-то
подобие изголовья и уложить на него в ряд всех троих. Наконец это удалось.
Сам он чувствовал себя заметно лучше, чем пять минут назад, головная боль
утихла, хотя головокружение оставалось на прежнем уровне.. Ясно, что никакой
другой помощи, кроме скорейшей доставки к врачу, водитель предложить не мог.
Снова прыгнуть с машины Ляховецкий побоялся. Решив не терять понапрасну
времени, он лег на пол около двери и сполз на землю. Затем держась за борт
вернулся в кабину и рванул на КПП.
На КПП обычно дежурили четверо - двое выходили "на периметр" ходить
вдоль колючей проволоки и отлавливать заблудших грибников, а двое сидели "на
телефоне". Обычно "на телефоне" сидят старослужащие, а молодые бегают "по
колючке" - это далеко, до следующего КПП, там надо расписываться в
контрольном журнале. Время "на палке", как называли шлагбаум, текло медленно
и размеренно, никаких ЧП не случалось и дежурство на посту было безусловной
халявой. Поэтому появление машины оттуда, впрочем как и машины туда,
считалось событием. Едва заслышав шум мотора один солдат выходил из будки к
шлагбауму с автоматом наперевес, а другой открывал журнал для
соответствующей записи "о пересечении периметра". На этот раз наряд сразу
понял, что случилось нечто экстраординарное - приближающийся "Газон" швыряло
по сторонам, а в кабине не было офицера, один водитель-срочник. Скрипнули
тормоза и Лях, как называли Ляховецкого в полку, грузно вывалился из кабины.
В глазах наряда застыл немой вопрос.
"Мужики, телефон срочно! Капитана Лыкова убило, остальные в отключке,
да и мне хуево, едва держусь!" - выпалил Ляховецкий.
"Что случилось?"
"А кто его знает - радар всех пожег!"
После этих слов солдаты подхватили Ляха и потащили его в будку. "Куда
звонить то? Дежурному?"