"Харлан Кобен. Второго шанса не будет " - читать интересную книгу автора

сказать, но ведь коли на то пошло, я всегда испытывал к жене (в те роковые
моменты, когда я был честен сам с собой) двойственное чувство. Моника
отличалась тем типом красоты (слишком точно очерченные скулы, гладкие, как
черный шелк, волосы и сжатые, как у завсегдатаев аристократического
загородного клуба, челюсти), что раздражал меня и притягивал. Брак у нас
получился старомодный - вынужденный. Ладно, пусть я немного преувеличиваю.
Моника была беременна. Я пребывал в растерянности. Грядущее событие указало
дорогу на матримониальное пастбище.
О подробностях похорон мне поведал Карсон Портсман, дядя Моники и
единственный из членов семьи, который поддерживал с нами дружеские
отношения. Моника души в нем не чаяла. Сложив руки на коленях, он сидел
подле моей больничной кровати. Очки с сильными линзами, мешковатый твидовый
пиджак, шапка волос как у Альберта Эйнштейна - Карсон живо напоминал ходячий
образ университетского профессора. Печально повествуя негромким голосом о
том, что Эдгар, отец Моники, устроил похороны моей жены "скромно,
по-домашнему", он с трудом сдерживал слезы.
В это я охотно поверил. По части скромности, во всяком случае.
В ближайшие несколько дней меня посетило много человек. С утра вихрем,
словно у нее персональный двигатель внутреннего сгорания, в палату влетала
мать. Все звали ее Лапушкой. На ней были белоснежные кроссовки "Рибок" и
голубой с золотистой каемкой спортивный костюм, как у тренера. Волосы, хоть
и тщательно ухоженные, были ломкими и сильно перекрашенными. Вокруг матери
всегда вился сигаретный дымок. Густой слой косметики с трудом скрывал следы
утраты единственной внучки. Мать отличалась удивительной энергией и не
отходила от меня буквально до ночи, ухитряясь при этом постоянно пребывать в
состоянии, близком к истерическому. Это странным образом успокаивало:
складывалось впечатление, будто мать сходит с ума из-за меня, а не по
какой-либо иной причине.
В палате стояла чуть не тропическая жара. Тем не менее, едва я засыпал,
мама набрасывала на меня лишнее одеяло. Однажды я проснулся, естественно,
весь в поту и услышал: она рассказывает чернокожей сиделке в форменной
шапочке о том, как я попал в больницу Святой Елизаветы в последний раз -
было мне тогда семь лет.
- У него оказался сальмонеллез, - объявила Лапушка заговорщическим
шепотом, который звучал словно усиленный мегафоном, правда, не самым
мощным. - Кровью пахло чудовищно, она из него так и хлестала. А желчь только
что в обои не впиталась.
- Так он и сейчас на розу в цвету не похож, - заметила сиделка.
Обе дружно рассмеялись.
Проснувшись на второй день своего выздоровления, я увидел мамино лицо,
склонившееся надо мной.
- Помнишь? - спросила она.
В руках у нее был плюшевый Оскар-Брюзга, которого мне подарил кто-то,
когда я болел сальмонеллезом. За прошедшие годы зеленый цвет превратился в
салатный.
- Это игрушка Марка, - пояснила она, обращаясь к сиделке.
- Мама, - вмешался я.
Она повернулась ко мне. Макияж сегодня был наложен особенно густо,
вдобавок появились бороздки.
- Оскар тогда не давал тебе соскучиться, помнишь? Он помог тебе