"Николай Климонтович. Последние назидания" - читать интересную книгу автора

иначе назвать ее состояние, оказалась отнюдь не так легка и весела, какой
бывала в гостях. Подчас она распускала волосы и надолго застывала перед
зеркалом в состоянии созерцательности; или ложилась на кровать и смотрела в
потолок; или разбирала старые фотографии, перекладывая их из кучки в кучку и
разговаривая сама с собой, мол, а эту не взяли, дураки. Но никогда не
молилась.
У нее было много привычек, мне непонятных. Все они были связаны с едой.
Скажем, она не доеденный мною хлеб, куском которого я елозил по столу,
забирала из моих пальцев и складывала в кулек. Птицам? - спрашивал я.
Птицам, птицам , говорила она торопливо. Но однажды этот кулек попался мне
на глаза на кухне, я заглянул, там собралось много обгрызанных корок, до
птиц не дошедших и покрытых плесенью.
Когда она готовила - на кухонном столе оставляла то кусочек моркови, то
лепесток репчатого лука. Бабушка так никогда не делала. И мне нравилось за
Толпыгиной все это подъедать. Однажды она застала меня за этой невинной
кражей, притянула мою голову к себе, погладила по волосам и проговорила: ну
хоть тебя, даст Бог, пронесет, мой мальчик .
Нужно бы попытаться сообразить, сколько ей было лет, - что-нибудь около
тридцати. Волосы у нее и впрямь были хороши, даже мне это тогда было внятно:
густые, рыжего отлива на просвет. И очень странные глаза: серые и очень
чистые, будто промытые изнутри. После раннего ужина - телевизор тогда уже
изобрели, но простым гражданам не продавали, - она наряжалась в ситцевое
платье в цветок, и мы отправлялись в кино. Может быть, было в ее репертуаре
и что-то развлекательное, но мне врезались в память две суровые мелодрамы,
причем обе на восточный мотив, - врезались потому, наверное, что мы их
посмотрели по два раза.
Одна называлась, кажется, Фатима , другая - Мамлюк . И на ту, и на
другую бдительные билетерши пытались меня не пустить, поскольку
детям до шестнадцати , но Толпыгина объясняла, что оставить не с кем, а
он все равно ничего по поймет... Я скромно опускал глаза, покорно строя
дурачка, потому что помнил: мы с моей вожатой в сговоре, ведь она-то,
конечно, знает, что я все-все распрекрасно понимаю. Например, мне было
очевидно, что когда героиня через полтора часа после того, как в зале потух
свет, утопилась, то значит
- фильм кончился, а бедная Фатима уже никогда больше не увидит ни своих
прекрасных гор, ни вообще белого света. А с Мамлюком и вовсе все обстояло
ясно: там, значит, жили два друга, вроде нас с Витькой с первого этажа, но
одного, значит, турки забрали к себе и сделали своим солдатом, а потом
послали воевать, и он встретил товарища детства, но в другой, чем у него
самого, форме. Ну и, конечно, они друг друга поубивали. С удивлением и даже
испугом я замечал, что некоторые взрослые зрители обоего пола, когда гас
экран и в зале зажигался свет, утирались платками, а то и вытирали кулаками
глаза, как маленькие. Сопела даже Толпыгина во время сеанса, особенно когда
речь шла о Фатиме. Я пугался потому, что если взрослые плачут, то дело
обстоит совсем плохо.
И сегодня меня волнует это воспоминание: отчего взрослую женщину,
прошедшую допросы на Лубянке и лагеря, могли трогать эти душераздирающие
дешевые мелодрамы, к тому же экзотического антуража?
Впрочем, может быть, и сегодня матерые уголовники в лагерях рыдают,
когда им показывают индийские фильмы. А чувствительность - обратная сторона