"Николай Климонтович. Последние назидания" - читать интересную книгу автора

чуждо. Так или иначе я вспоминаю, поворачиваясь к детству, отчего-то не
сцены, скажем, новогодней елки или катания на санках с горки ледяной, хотя
были, конечно, и санки, и елки. Даже не сцену, которую любили вспоминать
бабушка и мать, когда я увидел на улице женщину, несущую на руках младенца,
завернутого точно в такое одеяло, в каком из роддома только что доставили
мою новорожденную сестру, и в панике бросился домой, вопя Катьку украли .
Память подсказывает отчего-то другие истории.
Наши дома стояли на улице Красноармейской, которая, начинаясь от
железнодорожной станции, за который был парк с каруселями имени, я вспомнил,
Маяковского, - не карусели так именовались, конечно, но сам парк, -
упиралась в Ленинградское шоссе. По этой улице подчас с песнями и в ногу шел
строем взвод потных солдат - в баню, а по обочинам бежали мальчишки и
кричали дядя, дай звездочку . То же повторялось и на возвратном пути солдат,
пахнувших теперь свежевымытыми сапогами. А в иной день шла похоронная
процессия, тяжко бухал большой барабан, тоскливо звенели медные тарелки,
хриплым басом рыдала туба, голосили женщины, иногда могло повезти взглянуть
на покойника в обтянутом красной тряпкой гробу. Это всегда был один и тот же
с восковым лицом дядька из тех, кто просил у меня стакан, он лежал молча и
мертво, чутко глядя закрытыми глазами вверх, в небо, где не было никого,
кроме ворон... Однажды, стоя в воротах нашего двора и глазея на пыльную,
залитую полдневным зноем
Красноармейскую, я услышал истошный женский вопль. Потом мимо меня,
мелко рыся, пробежал растерзанный мужик с мученическим выражением лица. За
ним гналась тетка с растрепанными волосами в одной ночной рубашке и тапочках
на босу ногу; она размахивала мокрой грязной скрученной тряпкой и вопила: я
больная, а он, ирод, все деньги на лекарства пропил... Странным образом мне
почудилось, что подобную сцену я позже прочту где-то. Или сам опишу.
Но все-таки есть одно воспоминание о моем детском химкинском дворе,
которое заставляет меня улыбнуться. Это - тот самый старьевщик и его
прекрасная лошадь-битюг.
Старьевщик объявлялся раз в две-три недели, иногда чаще. Он заезжал
отчего-то не с улицы, а со стороны сараев - должно быть, ехал из соседнего
двора. Его лошадка шла очень медленно, а он, сидя на телеге на куче тряпья,
вопил во все горло свое старье берем . Все мальчишки знали, что с собой у
него есть восхитительная кожаная торба, полная самой драгоценной дряни:
уди-уди, ватными, обернутыми цветной глянцевой бумагой мячиками на резинке,
леденцовыми петушками. Там же таился и главный приз - серебристого цвета
пистолет-пугач, издававший звук взаправдашнего выстрела, когда тугой боек
ударял по серенькой пробочке заряда. Все эти призы получал тот, кто сдаст
старое тряпье, причем старьевщик, щурясь, взвешивал принесенное на руке и
сам решал, какую дать цену. Торговаться было бессмысленно, да и тариф был
внятен каждому мальчишке. Понятно, что за старую половую тряпку больше
леденца не получишь, а вот мешок из рогожи мог потянуть и на уди-уди. Но
страшно было даже подумать, сколько нужно добыть и нанести старья, чтобы
заполучить вожделенный пугач.
И вот однажды, когда из-за сарая высунулась морда лошади и стал слышен
скрип телеги, мы с Витькой стояли у нашего подъезда, обдумывая план добычи
старых тряпок - хоть на леденец, который бы потом сосали по очереди. И тут
откуда-то взялся перед нами Санек:
что, пацаны, старье берем? Мы промолчали: мне так вообще было настрого