"Николай Климонтович. Последние назидания" - читать интересную книгу автора

Эта площадка для городков заменяла мужикам из предместья нынешние
гаражи, но там, в отличие от более поздних времен, не только пили и
колбасились, но занимались спортом и художественной самодеятельностью.
Совершенно другими, чем городошники, были голубятники - эти одинокие
артисты держались особняком и жили жизнью, которую нам с земли было не
понять. Они общались между собой почти исключительно посредством полетов
своих птиц, и сюжетов воздушных драм, разыгрывавшихся чуть не ежедневно в
небе над нашим двором, нам, профанам, было не разгадать. Впрочем, о накале
страстей можно было судить по жарким спорам между владельцами голубятен,
вспыхивавшим подчас. Тогда спорящих обступали зеваки, а они кричали, мол, ты
специально его увел... а ты теперь выкупи ...
В городошный мужской клуб - не говоря о мире голубятен - женщины не
допускались ни под каким видом. Но иногда проникали в него под предлогом
того, будто им что-то понадобилось в сарае. Тогда разыгрывались забавные
сценки, потому что муж, или брат, или сын тетки, позволившей себе
вторгнуться в запретное пространство, подвергался насмешкам товарищей.
Мужик, чтобы не потерять лицо, пытался гоношиться, а баба - от страха,
наверное, что дома вечером ее будут крепко бить, - тоже вставала в позу,
материлась, выставляла ряд претензий по поводу того, что она все одна,
помощи не дождешься... Пока развивалась семейная сцена, сарай отпирался, и
нам удавалось заглянуть внутрь. Почти в каждом там стоял велосипед со
спущенной ржавой цепью, о каком мы могли только мечтать. Кое-где еще
оставались дрова, вполне бесполезные, потому что уже настала эпоха парового
отопления. Непременно было и корыто. Там же хранилось всяческое недоношенное
тряпье, тоже весьма привлекательное...
Я вспоминаю этот мир посада, куда по прихоти истории и насмешке судьбы
занесло мою бабушку и мою мать, со смешанным чувством нежности и жалости.
Меня, впрочем, скорее заставляет грустить о незавидной доле моего народа
химкинское воспоминание о том, как во время первой бабушкиной серьезной
болезни мать, ездившая на службу в город, подыскала мне няньку. Это была
замордованная тетка, жившая в рабочем бараке у станции. Вменялось ей со мной
гулять , и та, конечно, знала это слово, но наверняка в другом значении.
Гуляли мы с ней так: едва мать отворачивалась, а мы оказывались во дворе,
моя нянька быстрым шагом вела меня в свой барак у станции, сажала на лавку и
затевала стирку. Там, в клубах пара, в едком облаке испарений хозяйственного
мыла, на единственной на весь длиннющий барак кухне и обнаружила меня,
однажды спохватившаяся, моя наивная мамочка... Нет, меня не умиляют
воспоминания о том, как ко мне иногда подходили незнакомые дядьки и просили
мальчик, возьми у мамы стакан, и я, отзывчивый ребенок, тащил посуду из
дому, бабушку не спросясь, - самое удивительное, что в те наивные времена
стакан почти всегда возвращали. Меня как-то мало греют воспоминания о том,
как старшие мальчики захватывали меня воровать яблоки в большом общественном
саду, по старой памяти называвшемся совхозным , хотя никакого совхоза нигде
вблизи не было, и ставили на атасе , чтобы крикнул, коли увижу
приближающегося сторожа-татарина; или как я увязывался за этой же компанией
на канал , но в воду, впрочем, не лез по неумению плавать. По сути, у меня
нет умильно щемящих воспоминаний детства, хотя многое, очень многое я могу
отчетливо вспомнить. Быть может, теперь я просто слишком далек от того
бесхитростного поселкового быта, который дарил моей семье, право слово, мало
радости. К тому же окружающее пространство было мне хоть и любопытно, но