"Игорь Клех. Хроники 1999-го года (Повесть) " - читать интересную книгу автора

архитектор и патриот города вернулся назад из-за океана, когда не смог
ответить на простой вопрос: "Если вы жили в таком прекрасном старинном
городе, что вы делаете в нашей унылой одноэтажной
Америке?!." Вернулся - и очень скоро умер.
Успешным и процветающим являлся единственный из моих гостей, за что его
дружно все цапали, а он отшучивался. Мои бывшие коллеги, - реставраторы,
художники, литераторы, - будто соревновались, кто скорее и хуже кончит, -
здесь или в Киеве, - разобьется или покончит с собой, получив глянцевый
журнал или телепрограмму в свое распоряжение. Он же из тихони-программиста и
переводчика на "мову"
Хайдеггера и Гадамера сделался, пойдя во власть, кем-то вроде
галицийского "министра без портфеля". Положение позволило ему хорошо
обустроиться, отселив соседей и тестя с тещей, в огромной двухэтажной
квартире в самом центре города. А также колесить по свету, издавать на
немецкие деньги украинский журнал для интеллектуалов, завести еще одну семью
и сына, от чего младшая из его дочерей перестала с ним разговаривать. Той
весной он принимал во
Львове Бжезинского с женой и теперь занят был сочинением статьи для
американцев. Его ум всегда попадал в странную зависимость от прочитанных
книг и собеседников. При всей образованности, если раньше он настаивал на
том, что украинское государство, а не родители, имеет право решать в каких
школах учиться их детям, то теперь с группкой свежеиспеченных профессоров,
пока что с оговорками, обосновывал необходимость и оправданность перехода с
кириллицы на латиницу. Когда-то мы были друзьями. Нацы, по-прежнему,
ненавидели его - уже не как идейного противника, а как преуспевающего
чиновника. Он гордился тем, что фигурирует в их списках на уничтожение, но
это была теперь только фронда интеллектуала.
Мне напомнили за столом, что старый галицийский профессор хочет со мной
познакомиться после выхода книги. Из-за недостатка времени я предложил
встретиться с ним в августе, не подозревая, что этого уже не произойдет. В
конце мая этот профессор из числа "последних могикан" поедет на конференцию
в соседнюю Польшу, а домой возвратится золой в урне из-за проблем с
медицинской страховкой - никому не захочется возиться с телом.
Шла невидимая война неизвестно кого с кем, с огромными потерями без
всякой канонады и перестрелок. Исторический мор прорежал поколение за
поколением, беспощадно вычесывая гребенкой всех не способных к большим
переменам. Почти никто к ним не был готов, как и к децимации за отказ
изменяться. За вычетом стана обреченных, стариков, какой-то шанс
представлялся почти каждому, но в подавляющем большинстве случаев люди
оказывались не способны не только воспользоваться своим шансом, но даже
опознать его. Его и невозможно опознать, будучи не твердыми ни в чем.
Мой вагон оказался последним в поезде. Его нещадно раскачивало на
ходу - и всю дорогу до Москвы я выходил покурить в тамбур у окна заднего
вида, из-под которого вытягивались, как макароны, нескончаемые рельсы и
уползали по шпалам за горизонт. Будто нарочно кто-то все это подстроил.
В поезде мне снились сны о плавании - то на снятой с петель
притопленной двери, через Неву к Петропавловской крепости и обратно; то на
прогулочном теплоходе по ручейку, текущему по булыжной мостовой, в окружении
глухих каменных стен и итальянских вилл с террасами и висячими садами; то на
вздувшейся волне прибывающего наводнения, посреди песчаных холмов и