"Год жжизни" - читать интересную книгу автора (Гришковец Евгений)

ФЕВРАЛЬ

Многие любопытствуют, каким я бываю пьяным. Не расскажу. К тому же в новом романе будет изрядный фрагмент, где герой сильно напивается. Опыта чужого опьянения у меня нет, а есть богатый опыт наблюдения за чужим опьянением. Но изнутри могу знать только про собственное. Скоро можно будет прочесть в книге. Там же есть и литературное освоение темы похмелья. Эта тема очень изучена русской литературой XX века. В XXI веке больше изучают другие состояния. А я — по старинке, в лучших традициях…

Поскольку сейчас нахожусь в глубоком погружении в литературную работу, меня, конечно, больше всего интересуют вопросы, связанные с литературой. Много спрашивали о том, как я отношусь к ранее написанным книжкам, не хочется ли мне что-нибудь изменить.

В тексты своих пьес и монологов, напечатанных в книге, совсем не могу заглядывать: воспринимаю их как абсолютно устаревшие. Но эти пьесы мною и не ощущались как литература. Я записывал тексты уже существующих спектаклей, а каждый спектакль я вначале создаю в голове, год его играю и только после этого записываю в виде текста. И раньше я пытался в этих текстах изобразить речь, экспериментировал с синтаксисом. Теперь меня это не интересует. У меня даже есть желание не исправить тексты, а сесть и по новой их написать. В том виде, в каком они звучат в спектаклях сейчас. Зато текст «Дредноутов» написан уже с пониманием того, что я только что сказал, и поэтому он меня устраивает.

Это я говорю про те тексты, которые сам исполняю на сцене. Те же пьесы, которые писал для театра, а сам не ставил… К ним у меня особое, еще не сформировавшееся отношение. Да и какая разница, какое у меня к ним отношение! Они уже давно идут в разных театрах.

А свою прозу я могу перечитывать, и у меня не возникает желания что-то переделать. Для меня каждая книжка — ясный документ, демонстрирующий мои литературные возможности на момент написания. Тогда я мог так, и меня интересовало то, что там написано. Теперь могу иначе, и меня интересует другое. Возвращаться в прошлое и пытаться в нём что-то поменять — дело бессмысленное и бесперспективное. Я очень стараюсь любить своё прошлое и поэтому спокойно признаюсь, что люблю свои книжки, мне за них не стыдно.

Недавно пересматривал «Рубашку» и отчетливо вспомнил, как писал этот роман. Тогда я был ^очень-очень счастлив, и сам процесс меня радовал невероятно: это был новый, неизведанный процесс вхождения в профессиональную литературу, и было много неизведанных ощущений от писательского труда. А теперь я вижу в тексте «Рубашки» признаки и отголоски того счастья. Это очень счастливый текст. Хотя также вижу, насколько тогда был беспомощным и неоснащённым писателем. Но счастье там прорывается, а это важнее.

Расскажу свою любимую историю, связанную с романом «Рубашка». Понять её могут только те, кто читал. В романе герои играют в Хемингуэев, в тексте есть подробное описание этой игры. Были вопросы, придумана ли эта игра или она существовала в жизни. Отвечаю: игра придумана и не раз осуществлена мною и моим другом Алексом Дубасом, который тогда работал в Риге, а теперь работает на радио «Серебряный дождь». Мы неоднократно играли. До сих пор обращаемся друг к другу не иначе, как «Эрнесто».

Так вот, несколько лет назад в Новосибирске я встречался с читателями в книжном магазине. Было довольно много людей, я подписывал книжки, и среди прочих подошел ко мне парень близкого возраста, но всё-таки помладше, хорошо одетый. Он попросил меня подписать три книги «Рубашка». Главным в его облике было то, что на лице были следы сильных побоев. Очевидно, дней пять-семь тому назад попал в переделку: синяки уже позеленели и пожелтели, но досталось ему серьёзно. Я подписал книги, не удержался и спросил: «Дружище, что же с вами случилось? Откуда такие раны?» А он ответил, улыбаясь не вполне зажившими губами: «Знаете, мы тут в прошлую субботу с другом решили поиграть в Хемингуэев, но немножко перебрали и неожиданно дали Ремарков». Мы подружились тогда с этим парнем. И я понял, что грань между Хемингуэем и Ремарком тонкая, но чреватая.

Два дня уже в Калининграде фантастическая погода: солнце. Вчера полгорода выезжало к морю, в Светлогорск. Люди гуляли по променаду. Красота!

Часто объясняю урождённым калининградцам, что для меня как для сибиряка такая погода в разгар зимы, и ещё долгая весна с цветением яблонь, слив, вишен, каштанов и прочего, с подснежниками на клумбах в феврале, а осенью — с падающими на крышу большими яблоками, с удивительными дюнами, соснами и морем, до которых можно доехать за сорок минут… — всё это никогда не будет для меня нормальным и обычным, а останется чудом расчудесным.

Вроде не к месту вспомнилось, как вернулся со службы и в первый раз за три года сел на унитаз, которых на флоте нет: ощутил его под собой как чудо. Я ощутил тогда, что цивилизация и её достижения прекрасны.

Меня часто просят поделиться своими музыкальными или литературными пристрастиями. Я это делаю иногда, очень редко и очень осторожно. Бессмысленно высказывание, что о вкусах не спорят. Если вникнуть в суть любого спора, он всегда в итоге только о вкусах. Не хочу и не могу сообщать о своих пристрастиях, потому что бережно отношусь к отношению к моим книгам и спектаклям. А вдруг выяснится, что писателя, который нравится мне, вы на дух не переносите. Или напротив, я скажу, что терпеть не могу того или иного музыкального деятеля, а он — ваш любимый исполнитель. Скажу неосторожно, что писателя Минаева читать не смог по причине неспособности читать глазами такого уровня литературный текст, а он, может быть, кому-то глаза на жизнь открыл. Раз — и осадочек остался!

При этом мои пристрастия и вкусы — это частное дело. И то, что нравится мне — ничуть не важнее того, что нравится вам.

Я помню полученный от вас сильный, искренний и эмоциональный упрек в том, что про Гену Бачинского я высказался, а про смерть Абдулова — нет. Это связано с тем, что сказано выше. Ровно так же, как все, я — рядовой зритель, слушатель и читатель. Я не был знаком ни с ушедшим любимым Абдуловым, ни с чудесным и любимым с детства Игорем Дмитриевым. И со многими, многими другими тоже, хотя любил их роли с детства, как все. Как-то я объяснил Михаилу Андреевичу Глузскому, с которым за пару лет до его смерти у нас сложились очень тёплые отношения. И он, и я тогда играли спектакли в одном театре… Он попросил меня относиться к нему с меньшим и не таким подчеркнутым почтением. А я ему тогда сказал: «Не могу, Михаил Андреевич! Я из Кемерова, я вас на экране увидел раньше, чем побывал в Москве и увидел Кремль. Вы для меня — часть русской культуры». Моё отношение к писателям, артистам, музыкантам, которых знаю и люблю с юности, осталось прежне-почтительным. И о них в связи с их триумфом или кончиной есть кому говорить: коллегам и друзьям. А я, как и все остальные, почтительно и смиренно слушаю.

Песня «На заре» наконец готова. Мы честно приобрели на неё права у группы «Альянс», и теперь каждый, кому интересно, может бесплатно её скачать. Только у всех, кто над ней трудился, большая просьба: если захотите с кем-то поделиться песней, давайте на неё ссылку, не посылайте файл. Эта просьба связана с тем, что нам интересно и важно знать, сколько людей её скачало и послушало.

Лично я посвящаю эту песню Гене Бачинскому. Он первый поставил в эфире нашу первую совместную работу с Ренарсом, ему нравилось то, что мы делаем. Он знал, что мы работаем над песней, и ждал её…

Не так уж часто удаётся испытать совершенно новые, особенно связанные с профессией ощущения. Но то, что я испытал вчера вечером и ночью — совершенно новое… Не помню, когда я так волновался в последний раз. Я читал и читал отклики на песню, отходил от компьютера, снова возвращался. Понимал, что её кто-то слушает именно в данный момент, а я в этот момент дома… Пока не могу сформулировать свои ощущения. Но это новая форма профессионального счастья.

А ещё для меня важнейшим культурным переживанием является то, что я прикоснулся к песне, которая была созвучна с моей юностью.

Года три тому назад я услышал из проезжающей машины «альянсовскую» «На заре». Помню, встал тогда посреди улицы как вкопанный: я не слышал песню со времен юности, и меня накрыло. Тогда же я понял, что хочу, чтобы какой-то сегодняшний юный и чувствительный человек мог пережить мои давние ощущения. А те, кому приблизительно столько, сколько мне, могли вспомнить их снова. Я объяснил свою идею Максиму Сергееву, но тогда я хотел, как это теперь часто делается, просто взять оригинал песни и использовать припев. Но Максиму моя идея показалась неинтересной творчески, а потом ещё и выяснилось, что это технически невозможно, потому что у «Альянса» нет записи музыки и голоса по отдельности: такие были тогда времена. Мне долго казалась моя идея невыполнимой, а Ренарс Кауперс в Риге в это время ни о чем даже не подозревал. И как-то ночью мне пришло в голову: есть же Ренарс! И теперь уже есть и песня.

Для того чтобы представить в ЖЖ песню, мы — Максим Сергеев, Ренарс и я — собрали наши юношеские фотографии, чтобы можно было посмотреть на то, какими мы были в юности. У меня совсем мало фотографий того периода, почти нет. Но пока рылся в семейных альбомах, нашел два снимка, которые сам никогда не видел. Они меня потрясли. Их сделал мой отец, ночью. Я не мог уснуть, потому что утром уходил в армию. Я не знал тогда, что попаду на три года на флот. Я не знал, что это моя самая последняя ночь безмятежной и ещё ничего не знающей юности. Я тогда даже не очень боялся, просто какие-то сильные предчувствия переполняли и тревожили. Я помню, как отец меня фотографировал, но снимков не видел, а увидел лишь спустя почти двадцать четыре года. Сидел, смотрел на них… Не могу говорить.

Вернулся я со службы с совсем другими глазами. А на этих снимках последние часы нетронутой жизнью юности.

Как же приятно, нет, радостно и даже счастливо ощущать такое единодушие в комментариях, и со стороны друзей, и знакомых, и даже родителей по поводу песни. Для меня это большое событие.

8 связи с песней один человек, который много меня младше, задал мне интересный вопрос. Он спросил, отношу ли я себя к какому-то поколению. Для него самого этот вопрос непраздный.

«Я не ощущаю себя человеком определённого поколения. Наоборот, я постарался расстаться в себе со всем тем, что определяло бы мою принадлежность к конкретному поколению. Люди одного поколения придерживаются признаков своего поколения. Это хорошо, удобно и по-человечески правильно. Людей одного поколения можно определить даже по тому, как они говорят. Есть определенно поколенческие слова, словечки, выражения. У каждого поколения своя музыка, фильмы, книги, люди, темы, разговоры, одежда, причёски.

Но я для себя отчетливо понял, что если буду делать литературу или спектакли поколенческие, я остро попаду в сердце тем, кто себя к этому поколению причисляет, но останусь мальчишкой для поколения шестидесятников и стариком для поколения «Пепси». А я хочу быть современным, сегодняшним, остро сегодняшним. И это совершенно не значит, что я хочу понравиться и тем и другим. Я хочу быть интересным и тем и другим — ну и своим. И для этого я заставил себя испытывать тотальный интерес и к тем, и к другим.

Поэтому в моей фонотеке практически нет той музыки, которую я слушал в юности, почти нет музыки начала девяностых. Я слушаю сегодняшнюю музыку, мне интересно сегодняшнее состояние культуры, не той культуры, которая называет себя современной, а той, которую можно назвать сегодняшней.

И поэтому то, что мы сделали в нашей новой песне, — это всё-таки не дань памяти, не поклон прошлому, не цветы на могилу ушедшим восьмидесятым, а сегодняшнее осмысление и прочувствование собственной любви. Моя юность проходила в восьмидесятые, у кого-то она сейчас, у кого-то завтра. Эпоха в этом смысле не важна, важны переживания, а переживания универсальны, без поколенческих вопросов.

Но при этом я подробно помню и эпоху, и детали, и кино, и музыку, и то, во что мы одевались, и чего хотели.

Два дня назад закончил роман, точнее, хоть я и имею к его написанию существенное отношение, закончился он самостоятельно, взял — и закончился. «Теперь предстоит невесёлая и кропотливая работа по обработке текста (половина романа пока существует только написанная на бумаге ручкой), вычитке корректуры, т. д. и т. п. Придётся много-много раз перечитывать собственный текст…

В связи с окончанием огромной работы под названием роман «Асфальт», хочу сказать следующее. С самых молодых ногтей меня удивляло то, что как только увлекаешься какой-то идеей или какая-то тема тебя сильно волнует, возникает такое ощущение, будто весь мир тоже озаботился этой темой, и часто подсказывает тебе, что ты действительно движешься в каком-то важном направлении. Удивительное ощущение.

Как пример этого приведу следующее поразительное совпадение. К прошлому моему тексту, который был посвящен созданию песни, было много разнообразных комментариев, и они были по теме. Вдруг в одном комментарии я обнаружил вопрос, который был абсолютно не по теме и непонятно как пришел в голову спрашивавшей. Когда я его прочел, не поверил своим глазам. Вот он: «Евгений, а Вы замечали, что когда смотришь на чистое небо, в глазах какой-то мусор плавает?» Сам я никого и никогда об этом мусоре с детства не спрашивал, но именно этой темы я коснулся в очень существенной части нового романа и долго над этой темой думал. Как это возможно? Откуда взялся этот вопрос именно сейчас? Поразительна жизнь!

В выходные играл спектакли. В Калининграде есть маленький театрик на 200 с небольшим мест, называется он «На Бассейной». Приятное название: сразу вспоминается «Человек рассеянный».

В остальное время занимаюсь довольно кропотливым и не очень весёлым делом: читаю корректуру нового романа. (Половину уже прочёл корректор. Вот я за ним и перечитываю.)

Грустное это дело — заканчивать книгу.

Был большой замысел, который обдумывался и мысленно рассматривался с разных сторон в течение долгого времени. Долго складывалась композиция, система персонажей. Долго выспрашивал людей, чтобы получить элементарные технические сведения, чтобы быть точным в описании профессиональной деятельности героя. Потом ежедневно и помногу часов писал. Писал, писал, писал… И это было очень хорошее, сосредоточенное и практически счастливое занятие. А теперь передо мной увесистая стопка листов. И весь замысел и большой отрезок жизни теперь равен определенному количеству букв, точек, запятых и пр. Странное ощущение: отделение от себя того, что было частью жизненного процесса и завершения этого процесса. Даже организм требует привычного ежедневного труда, а работа закончена, текст завершен. Остаётся теперь поработать над тем, чтобы сама книга получилась хорошей, я имею в виду оформление и внешний вид. Текст уже не изменится. Но нужно, чтобы книга не противоречила тексту. А это дело интересное и непростое — сделать книгу.

Ещё одно странное ощущение: у меня на столе лежит рукопись — это ещё пока не книга. Книгой рукопись станет только 10 апреля, когда попадёт в руки читателей и кто-то начнет её читать. Я как-то сравнил рукопись с таблеткой… Я сказал, что рукопись можно сравнить с растворимой в воде таблеткой. Потому что только тогда, когда таблетка попадает в воду, начинается какой-то процесс. И если книга хорошая, пространство немножко бурлит, а главное, меняется… Хотя бы на некоторое время пропитывается чем-то… А пока вот лежит эта стопка бумаги у меня на столе и помалкивает.

Меня спрашивали, как я выбираю оформление для моих книг. Должен сказать, что уже четыре года работаю только с одним художником, который делает оформление и моих книг, и DVD, и наших альбомов с «Бигуди». Это Серж Савостьянов.

Я давно уже научился работать и находиться в диалоге с сильными творческими единицами. И когда жду очередного оформления книги или альбома от Сержа, у меня нет никакого представления о том, что он покажет. Сам я не художник, а поскольку я хочу превосходного результата, то есть результата, которого даже не представляю и которого как нехудожник и представить не могу… я не должен давать художнику подробного задания, и мне лучше воздержаться даже от каких-либо пожеланий. Особенно работая с художником такого уровня, как Савостьянов. Только тогда можно получить удивительный результат, удивительный и неожиданный.

Так же я отношусь и к постановкам моих пьес. Я заставил себя не иметь никакого уровня ожидания. И даже не пытаюсь фантазировать, как режиссёр может воплотить мою пьесу, у меня нет об этом ни малейшего представления, а потому даже не очень хорошие постановки меня как минимум удивляют. Ну а если постановка неплохая, я очень радуюсь. А было бы у меня представление о том, как должна выглядеть моя пьеса, радости бы не было никогда. Так же я научился относиться и к путешествиям. Никогда ничего конкретного от путешествия не жду и запрещаю себе фантазировать на эту тему.

А как интересно работать с Максимом Сергеевым из «Бигуди»! Я могу ему сказать, что хочу, чтобы он написал музыку, например, на тему большого города или что-то похожее на колыбельную. Макс приносит музыку — и она может оказаться совершенно неожиданной, так что я даже меняю тему… Так появились «Год без любви», «Kissms» и многие другие. А если бы я попробовал сказать: Макс, сделай что-нибудь похожее на «Ultravox», или: сделай гитару как у «Depeche Mode», на этом сразу же всё бы и закончилось. Во-первых, Максу стало бы неинтересно, во-вторых, я бы ждал чего-то конкретного и надеялся бы, что Макс угадает мое желание.

Нет, с художниками так нельзя. Главное — найти правильного художника, музыканта или режиссёра. И тогда диалог будет интересен, а результат непредсказуем.

Много раз задавали вопрос, как я отношусь к критике. Вопрос забавный и в преддверии выхода новой книги вполне актуальный. Отвечу издалека.

Хорошо помню свой переход из самодеятельного, студийного и нерегулярного искусства в профессиональное. Это было сложно.

Я много лет руководил театром «Ложа», делал в год один-два спектакля, репетировали мы по полгода, показывали потом раз десять в маленьком зале: больше зрители не ходили, но мы были вполне довольны.

Когда я сделал спектакль «Как я съел собаку», почти два года мне удавалось его играть в лучшем случае раз в месяц. Уже были «Золотые маски» и другие премии, но тем не менее работа носила нерегулярный характер. Про меня знали многие, спектакль видели немногие и все без исключения очень любили. А потом случилась известность, и каждый новый спектакль и любой творческий шаг сопровождало пристальное внимание: публикации, репортажи, критические статьи. И вот тогда я познакомился с критикой, имеется в виду негативной. Этой критикой я был очень удивлен, прежде всего тем, что наибольшее недоверие и негатив вызывали у критиков социальные аспекты моих произведений. Проще говоря, о спектаклях и книгах почти никто не говорил, а говорили только про жизнь в моих текстах и спектаклях. В частности, спектакль «Планета», а потом роман «Рубашка» были названы гламурными, буржуазными и пр. А спектакль «Дредноуты» обвинили в том, что в нём содержится поддержка курса Владимира Путина на усиление государства. Я не шучу, говорю совершенно серьёзно, — так писали большие газеты. Я был растерян такой реакцией и, должен сказать, весьма сильно переживал. Но когда прочёл, что и повесть «Реки» — тоже гламурное произведение, почти сразу успокоился.

Ещё помню свое удивление, когда увидел информацию о своём спектакле в журнале «Мир развлечений». Меня тогда покоробило известие о том, что я являюсь частью мира развлечений… В общем, сложно было входить в мир, где любое твоё творческое движение является предметом внимания и чаще всего крайне неверно трактуется.

Очень многие в комментариях накинулись на критиков, а я критиков не ругал, я рассказывал про своё отношение к критике. Некоторых критиков и людей, которые пишут о современном состоянии литературы, я с удовольствием читаю и даже с некоторыми согласен.

А сегодня смотрел по «Культуре» передачу Валентина Непомнящего о «Евгении Онегине». Начал смотреть не сначала, включил случайно, — не смог оторваться. Просто вштырило. Таких философов, литературоведов, историков, а главное, рассказчиков и такой традиции литературных и исторических передач, где главной фигурой является рассказчик, нет нигде, ни в одной стране. Про животных, про географию, автомобили, открытия, преступления У НИХ умеют рассказывать. А наши другие. Их немного осталось, но они есть. И удивительная, печальная, завораживающая интонация таких рассказчиков и их передач, и если это будет утрачено, утрата окажется невосполнимой.

Вот-вот подойдет к концу мой зимний творческий отпуск, взятый на завершение романа. Сейчас вечер, в Калининграде совершенно пушкинская метель, которая закручивает за окном кружева под фонарем…

Давно обещал рассказать историю про великого Олега Ефремова, историю короткую и печальную. Когда ко мне пришла известность и в разных театрах страны начали ставить мои пьесы, Анатолий Миронович Смелянский, ректор Школы-студии МХАТ, он же автор и ведущий прекрасной передачи об истории МХАТа, захотел познакомить меня с Ефремовым. Он говорил, что мне как драматургу будет это интересно и важно. Вспоминал взаимоотношения Булгакова с МХАТом. Я же напоминал, что эти взаимоотношения были ох какими непростыми… Но познакомиться с Ефремовым мне хотелось. И вот однажды меня пригласили в МХАТ для этой самой встречи. Я пришёл, в приемной мне сказали, что Ефремова пока нет, угостили чаем. Я просидел тогда в ожидании три с лишним часа. А потом мне сказали, что Олег Николаевич плохо себя чувствует, но всё же придет, и если я готов подождать ещё часа полтора, то дождусь. Я не обиделся, не рассердился, времени у меня тогда было много, но мне надоело сидеть в приёмной. И я сказал, что встречусь как-нибудь в другой раз. А через пять дней Олег Николаевич умер. Вот и вся история.

Помню, как в 1996 году я был зимой в Москве, слонялся по Кузнецкому мосту и встретил на улице Юрия Никулина. Он шёл в длинном зеленом пальто, совсем-совсем старый. Помню, прошёл за ним довольно много. Я не собирался останавливать его или просить автограф. Просто шёл, и мне было радостно.

А другая театральная история случилась со мной на службе. Основную часть службы я провёл недалеко от города Советская гавань. А ещё там есть посёлок Заветы Ильича. В Заветах Ильича по странной иронии судьбы находился раньше драматический театр Тихоокеанского флота. Этот театр имел статус областного театра драмы. Там была хорошая труппа, регулярно ставились премьеры, и большинство спектаклей было совсем не на военно-морскую тему. Наша база находилась далеко от театра, но раз в полтора-два месяца мне удавалось там бывать.

Очень хорошо помню, как зимой, приблизительно в эти же дни конца февраля, в театре должна была состояться премьера спектакля «На дне» по великой пьесе Горького. Мало того, что я очень люблю эту пьесу, мне ещё и хотелось попасть на премьеру. А в театр, кроме меня, никто не хотел. Нужно было организовать культпоход. Одного меня не пускали, а для того, чтобы кульпоход состоялся, желание пойти в театр должны были изъявить минимум семь человек из экипажа. А никто не хотел! И тогда я стал говорить ребятам: «Ребята, пойдемте в театр, новый спектакль, называется «На дне», про подводников!» В общем, мне удалось уговорить одиннадцать человек. После первого акта они гонялись за мной вокруг театра, хотели побить. Но ничего, потом даже посмеялись. Единственно только Джамал Беридзе, описанный мною в рассказе «Встреча с мудростью» до самого конца действия ожидал появления подводников. Он не успевал понимать содержание спектакля, но смотрел внимательно. Так и ушел в недоумении. Наверное, никогда в жизни он больше в театр не ходил.

Еще раз убедился в том, что ЖЖ удивительная вещь. Вчера у меня был первый день рождения в статусе обладателя ЖЖ, и я впервые в жизни получил такое количество поздравлений!!! Спасибо, спасибо, спасибо!

День рождения прошел очень спокойно. Заехали несколько друзей, родители, брат. Посидели, были тосты… Я почитал отрывки из нового романа. Вот и всё.

А самый необычный подарок, который я когда-либо получал, мне сделали знакомые два года назад: они подарили мне пингвина. Настоящего, живого пингвина, не королевского, огромного, а маленького, шустрого. Я даже испугался, когда мне сказали, что дарят пингвина, очень быстро в моей голове замелькали проблемы, связанные с таким подарком: от регулярной покупки свежей рыбы, ветеринарных проблем, до приобретения большого холодильничка. Но пингвин мне был подарен особым образом: мне подарили документ, очень красивый, с печатью, что я являюсь владельцем одного из пингвинов Будапештского зоопарка и буду являться его владельцем в течение одного года. Мои друзья оплатили содержание этого пингвина в городе Будапеште, и он был мне как бы присвоен. Своего пингвина я видел только на фотографии, и знаю, что его зовут почему-то Андрей. Хотя это она. Очень классный пингвин. Но мне не удалось его ни разу ни погладить, ни покормить. И погулять с ним тоже не довелось. Просто, в течение того года мне не пришлось побывать в Будапеште. Но целый год у меня был мой собственный пингвин. По-моему, замечательный подарок. Я был очень рад.

Прилетел в Москву и Москва поглотила меня. Просто не был в столице три месяца, у друзей накопились вопросы. Вчера сыграли первый в этом году спектакль. Играли «По По» с Цекало. Всё-таки люблю я это дело (улыбка). Вот так начинаются будни после вдумчивого и одинокого занятия литературным трудом.

Много спрашивали почему я пишу слово «улыбка» вместо того, чтобы поставить»:)» А просто хочу, чтобы эмоция была заметнее и выразительнее. Потому что в интернете люди ставят такое количество этих смайлов по делу и без дела, что этот значок перестаёт выражать хоть что-либо. А хочется быть выразительным. Вот и всё.

А теперь не могу не поделиться одним из первых московских впечатлений.

Позавчера прилетел и тут же рухнул в объятья друзей. Из этих объятий мы вырывались только для того, чтобы налить и выпить. Друзья мои делать это умеют, а я за три месяца им сильно задолжал. И уже довольно поздно они затащили меня в караоке. Караоке, видимо, хороший, называется «Джельсомино». Там даже играют живые музыканты. Люди туда приходят петь всерьёз. Я сам не понимаю такой жанр развлечения как караоке. Поговорить под музыку могу (улыбка). Но петь — ни-ни. В караоке было мало народу, мои друзья стали петь, они умеют как пить, так и петь. Пели классический репертуар… За соседним столиком сидели четыре симпатичных армянина, как выяснилось, они меня узнали и очень плохо, но очень чувственно спели в знак респекта «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг». Но всё это только предисловие.

Дело в том, что в нашей компании дам практически не было. И вот, в начале третьего ночи, в караоке зашли-таки две дамы. Они сели за отдельный столик и ни на кого не смотрели.

Две блондинки, по-своему нарядно одетые, думаю, за тридцать. Усталые и грустные. Один из моих друзей, представляющий из себя среднее между сорокапятилетним ковбоем и гусарским полковником, тут же пошёл знакомиться, но ему твёрдо и определённо было заявлено, что ни он, ни кто-либо ещё дам не интересует. Другу пришлось вернуться ни с чем. А дамы заказали колу, грустно сидели, слушали отчаянные песнопения моих друзей и соседних армян и ждали своей очереди. Наконец очередь до них дошла. Мы все замерли в ожидании того, что они будут исполнять. Я сделал ставку на что-нибудь из репертуара Аллы Пугачевой…

Но они сразили нас всех. Они взяли микрофоны и довольно тихо, слабыми голосами, но чистенько и грустно спели песню Найка Борзова «Я маленькая лошадка, и мне живется несладко». В их пении звучало полное и отчётливое понимание слов песни. А когда спели, они сразу ушли. И пели так, будто выполняли какую-то культурную миссию. Было ясно, что без этой песни они просто не смогут уснуть.

Мы все были под большим впечатлением от искренности ситуации и пения. А потом друзья стали мне говорить, что это гениальная сцена для фильма или книги. На что я ответил, что такую сцену ни в книге, ни в фильме нельзя разместить. Никто не поверит в подлинность события. Все подумают, да и я бы подумал, что автор просто ловко сочинил. А жизнь намного богаче, и не всё может быть воплощено в литературе или кино (улыбка).

Для тех, кто ощущает сегодняшний день своим праздником, пусть праздник случится. Все, кому есть что беречь, все, кто каждый день старается бороться с пошлостью, глупостью и прочей дрянью… Все могут причислить себя к защитникам. Если и не отечества, то по крайней мере чего-то дорогого. С праздником!

Завтра лечу на два дня на родину, в город Кемерово. Почувствовал сильнейшую потребность в этом, появилось несколько свободных дней, вот и решил. Посмотрю спектакль в театре «Ложа», загляну в родной университет, надо посетить могилу деда. Не знаю почему, но сильно потянуло в родной город. Благо есть те, кто ждет и кому мой приезд будет радостью.

Сегодня выходит иллюстрированная книга «Дредноуты», потом сыграю спектакль «Дредноуты», а потом пропущу пару рюмочек. Всё-таки праздник.

Весна сильно чувствуется. И она везде и во всём. В Калининградскую область прилетели лебеди, а в Сибири хоть и лежит большими, твёрдыми грудами потемневший снег, весна чувствуется в запахах и ветерках. И ещё ощущается усталость, видно, как людям надоело носить зимнюю обувь и шапки. Конечно, всё долго будет таять, и заморозки ещё будут. Но уже совсем скоро оттает асфальт, появится пыль, и запахнет мокрой землёй.

Завтра концерт в Минске, первый в этом году. Соскучился по нашим выступлениям с «Бигуди».

Уже изнемогаю от ожидания выхода книги. И хотя заранее знаю, что напишут некоторые критики, а также догадываюсь, что многих поверхностных и благодушных поклонников эта книга обескуражит, а может быть, даже оттолкнет… я также уверен, что для кого-то она может стать событием. Для меня это этапное и, можно сказать, решающее событие. Остаётся только ждать.

DVD «По По» выйдет в середине марта. Иллюстрированная книга «Дредноуты» уже есть, но когда она доберется до городов и весей, зависит не от меня, а от книгопродавцов. В связи с её выходом была маленькая, но чудесная выставка в Москве. Она и сейчас проходит на Тверской, 28, в подвальчике магазина «Джеймс».