"Год жжизни" - читать интересную книгу автора (Гришковец Евгений)

ЯНВАРЬ

Завтра в 9 вечера концерт группы «Мегаполис» в московском клубе «Икра». Жаль, я не в Москве, обязательно пошёл бы. Как мне нравилась их «Звёздочка», и «Рождественский романс», и «Я весна»! А ещё, когда мы делали DVD «Как я съел собаку» и «Планету», возникли проблемы с авторскими правами на те фонограммы, которые я использую в спектакле. В спектакле использовать — одно, а на DVD — совсем другое. Нужна была музыка, и Олег Нестеров мне просто подарил (то есть дал безвозмездно) фонограммы своих песен без своего голоса. Он вообще чудесный человек. А концерты они играют так, как никто у нас в стране. Только они очень редко играют.

…Помню, в 1996 году видел очень грустную картину. Это случилось первого января, мы возвращались после праздника ранним утром домой. Ехали, наверное, в первом троллейбусе. Мороз, белые, замёрзшие окна троллейбуса, неуютный, болезненный и тоскливый свет в салоне… Людей было немного. На задней площадке стоял несчастный мужичок и держал в руках обвязанную верёвкой ёлку. Было видно, что он когда-то вышел за ней ненадолго, просто ёлку купить. Дома наверняка ждали, а в какой-то момент перестали ждать. И вот он возвращался домой и почему-то эту ёлку не бросал. Видно было по нему, что пил он сильно. Но ёлку не бросил. Вот такая первоянварская картинка. А за ней целый космос.

Вообще-то я люблю первые посленовогодние деньки. Они тихие, неторопливые, вкусные… А потом возвращается повседневность.

Всё наше семейство разболелось. Уже четвёртый день дом похож на лазарет. Какая-то досадная инфекция, температура и прочие прелести.

Зато телефон молчит. Многие поразъехались в разные концы света. Большинство, конечно, на горнолыжные курорты. Не перестаю удивляться, как много моих сверстников стали вдруг горнолыжниками, теннисистами, аквалангистами.

Порадовал один мой приятель. Первого числа, днем, он поехал в супермаркет — в том состоянии, в каком за руль садиться, конечно, нельзя. В магазине купил всё, что было нужно для продолжения праздника, и уехал домой на такси. Третьего числа он понял, что машины нигде нет. И не мог вспомнить, как и каким образом ездил в магазин, а главное — в какой. Друзья видели, что он вернулся на такси. Короче, два дня он искал машину и сегодня нашёл, очень обрадовался и продолжил праздник. Молодец.

А вот мой французский переводчик, который отличается невероятной рассеянностью… Зовут его Арно Ле Гланик, ему хорошо за сорок. Он по профессии и по образованию актёр и философ. Когда-то ему довелось поучиться в Питере. Он очень рассеянный и очень француз. Однажды где-то в центре Парижа он припарковал свою машину, никогда её не нашёл, а через два года получил извещение и квитанцию к оплате, за утилизацию.

Наше семейство так и не научилось толком праздновать Рождество: основные рождественские традиции и чудеса давно уже накрепко срослись с новогодним праздником, да и большая часть праздничной энергии направлена на бой курантов. Так что я не знаю, как праздновать Рождество.

Также у нас дома не празднуют 23 февраля, 8 марта, День независимости и ряд других праздников. Вот Первого мая у нас праздник: у моего отца день рождения.

Меня часто спрашивают про мои увлечения спортом. На горных лыжах никогда не пробовал, сноуборд тоже. Многие годы именно зимой я либо пишу книгу, либо репетирую спектакль. Я очень-очень люблю это делать. Если станет известно, что я катаюсь где-то на лыжах, значит в наступающем году не будет книги, спектакля или альбома. На коньках в детстве катался хорошо, но это было давно. Теннис тоже не пробовал. И дайвинг. Маски и трубки мне вполне достаточно. И потом, после службы на флоте все эти ныряния кажутся мне детской забавой с серьёзными лицами. А год назад я в воде задержал дыхание на 4 минуты 7 секунд, зафиксированный факт. И этим горжусь.

Я получаю очень много самых разных текстов от людей, которые хотят писать — и пишут. Мне передают их в театрах, где я играю, или как-то ещё. Чаще всего я их не читаю. Не потому, что неинтересно. Раньше я читал всё, что присылали, и даже если очень не нравилось, всё равно старался найти для автора какие-то добрые слова. А теперь у меня нет на это сил, и потому я стараюсь такие тексты не читать и прошу всех: не посылайте и не уверяйте, что послали просто так. Я ведь знаю, как, едва отослав куда-то текст, сразу начинаешь ждать ответа, а потом — в любом случае — обижаешься. В этом ужас начала писательской жизни. Я его испытал, хоть и не долго, но в полной мере.

Получил множество вопросов, которые меня в основном порадовали. Я выбрал семнадцать и буду на них отвечать.

Меня попросили рассказать про мою необычную фамилию.

Мне моя фамилия необычной не кажется — и благозвучной тоже. Знаю про неё немного. Я пятое или шестое поколение Гришковцов, родившихся в Сибири. Как они попали в Сибирь, не знаю. Фамилия не еврейская, а украинская. Знаю, что где-то под Винницей есть деревня Гришковцы. А может быть, и не под Винницей, но где-то там. Фамилия точно не знатная и ничем не примечательная. К каким-то историческим событиям мои предки отношения не имели. Во всяком случае, таких документов у меня нет. Прадед же мой был инженером-железнодорожником, но я об этом писал в «Реках».

Есть ли у меня новые друзья, появившиеся уже в период известности и не связанные с профессией?

Теперь у меня только такие друзья. Сначала почти полностью исчезли из моей жизни друзья, оставшиеся в родном городе. А потом как-то оторвались друзья и коллеги по самодеятельному театру. Я это очень остро переживал, но тут ничего сделать нельзя. Теперь новые друзья, все не коллеги. Появились и очень близкие. Есть у меня один друг, который меня поразил. Мы с ним познакомились четыре года назад, и примерно через полгода он подарил мне целую стопку своих фотографий. Это были фотографии детства, юности, даже армейские. Он сказал: «Мы тогда с тобой не были знакомы, но пусть у тебя будут эти фотографии, будто мы с тобой дружили всю жизнь». Красиво, правда?

Слушаю ли я записи с «Бигуди», какие, и как мне мой голос?

Последний альбом слушаю. Там мой голос так записан, будто и не мой. Ещё мне нравится песня «Петь». Не сочтите это нескромным, но я многое слушаю из наших альбомов. Меня только огорчает, что первый альбом записан плохо. Но мы выпустим «The Best». Переиграем и переговорим любимые вещи. Тогда буду слушать ещё больше.

Почему я теперь не сижу на сцене перед спектаклями?

Я бы продолжал сидеть, но пришлось прекратить. Обязательно находятся несколько человек, которые выходят на сцену с просьбой об автографе.

С этим ничего не поделаешь. Пришлось отказаться от ритуала.

Новая книга будет написана в стиле «Рубашки» или она биографическая?

Она точно не биографическая в смысле описываемых в ней фактов. Но факты значения не имеют. Все переживания не вымышленные. А написана она будет как «Рубашка»…

И вот ещё такие вопросы: пишу ли я по плану или как снизойдет? Как много я пишу в день или пишу по вдохновению? Можно ли научиться писать, и учат ли этому?

Считаю, что слово «вдохновение» — что-то очень непрофессиональное. Не знаю, что такое вдохновение. Может быть, это тот миг, когда приходит замысел. Может быть, это когда хорошо получается. Не знаю. Я пишу, когда на это удается выделить время. Но выделяю время на писательскую работу, когда есть замысел. А если пришел замысел, время необходимо найти. И если это время найдено, то в это время я буду писать. С удовольствием, радостью, с трудом, по многу часов в сутки. Главное, чтобы было в тот момент хорошее здоровье, не было отвлекающих и тревожащих факторов и было хоть что-то, напоминающее душевное равновесие.

А когда-то, когда занимался своим маленьким студенческим театром, вдохновение у меня было. Тогда я к себе очень внимательно прислушивался и очень себя любил.

Вот ещё какой вопрос: почему я живу в Калининграде?

Интересно, почему возникает такой вопрос? И интересно, в каком нужно жить городе, чтобы этот вопрос не возникал? Наверное, в Москве.

Живу, потому что нравится. Я с рождения житель провинциального города. Областной центр для меня — естественная среда обитания. К тому же Калининград достался мне не по факту рождения, я сам выбрал этот город и живу. С Москвой нет никаких противоречий. Никогда не участвую в провинциальных разговорах, в которых ругают Москву. Наоборот. И новый роман будет очень московский — но живу в Калининграде.

Может ли счастливый человек писать стихи или прозу?

Если удастся выяснить, что такое счастье, и мы сможем договориться со спросившим об этом понятии, смогу ответить и на этот вопрос.

Ещё два вопроса, которые формируются в один. Они связаны с тем, что я часто отказываюсь от интервью. Кому и когда я даю интервью? Чего больше всего не люблю в журналистах?

В основном, я даю интервью тогда, когда считаю, что есть повод. Вот перед выходом новой книги буду давать много интервью. Когда же профессиональной причины нет, я от этого воздерживаюсь. Комментировать политическую, культурную жизнь страны, светские события и жизненные процессы в целом мне неинтересно, и уж точно это не моё дело. К тому же во время интервью «обо всём» нужно отвечать на вопросы, ответы на которые журналистов не интересуют.

В журналистах чаще всего видна невероятная поверхностность. И уверенность в том, что они могут обо всём судить. Вообще обо всём! Правда, далеко не все журналисты такие. Я знаю и глубоких, и тонких, и чувствительных. Но в основном всё-таки это те, которые судят обо всём. А ещё есть журналистский пафос. Много в журналистах ужасного… Но когда я приезжаю в какой-то город впервые, всегда провожу пресс-конференции, никогда на них не опаздываю и стараюсь отвечать на все вопросы. И ещё стараюсь сделать так, чтобы пресс-конференция была содержательным часом жизни. Хотя и знаю, что большая часть разговора не попадет ни в какие местные газеты. И часто после приятного и доверительного разговора читаю на следующий день исключительно гадкий комментарий. Но по этому поводу я научился не переживать.

Было ли мне неудобно в первый раз раздеться на спектакле «ОдноврЕмЕнно»?

Ни капельки. Во-первых, раздевался не я, а персонаж. Во-вторых, в этом была художественная необходимость. В-третьих, перед этим актом я всё объяснил. А к своей внешности в одежде и без одежды я отношусь очень спокойно.

Как отношусь к распространению моих спектаклей в Интернете? С удовольствием.

И, наконец, самый последний вопрос на сегодня. Этот вопрос мне дорог. Комфортно ли мне жить в наше время, и ощущаю ли я его своим?

Я его ощущаю абсолютно своим. Я люблю своё время. Его любить очень непросто, но совершенно уверен, что пока удаётся его любить, удаётся быть современным художником. Удается быть точным. Как только не хватит сил любить время, в котором живу, стану от этого времени отдельным и, видимо, старым. Но комфортным я наше время не считаю.

Мне кажется комфортным время конца XIX и самого начала XX века. Хотел бы быть морским офицером в то время. Но это так мне кажется. Скорее, я хотел бы побывать в том времени. Хотя бы недолго. И в пятидесятые годы в Америку хотел бы, побыть адвокатом типа Перри Мейсона. Или владельцем джаз-клуба в Сан-Франциско, и чтобы вокруг только девушки пин-ап. Многие времена мне кажутся комфортными, а люблю наше, другого-то не будет.

Гена, Гена!

Ещё с утра хотел написать что-то забавное…

Никак не могу прийти в себя. Такое горе!

Как-то осенью мы довольно долго с ним говорили про автомобили. Он говорил, что его вполне устраивает «Гольф». С уверенностью могу сказать, что он не был за рулем ни пьян, ни… Он был очень ответственным и точно не выпил бы за рулем. Спешил, наверное…

Гена при знакомстве очень удивил меня тем, что вёл себя даже застенчиво. Я помню, как в первый раз ехал к ним на передачу. Я волновался, боялся таких шуток, с которыми мне не справиться. А Гена вёл себя уважительно, почтительно и даже застенчиво. В нём чувствовалась настоящая мужская сила. Он не маленького роста мужик, можно сказать — здоровяк. Меня удивило тогда, что у него на рабочем столе был идеальный порядок, и только стояла в рамке свадебная фотография.

А когда мы вели с ним «Максидром», он меня очень успокаивал. Для него-то ведение больших мероприятий было делом привычным, а для меня — экстремальным.

Когда они ушли на «Маяк», Гена придумал звонить мне по утрам в разные города, где у меня проходили гастроли. Я ждал его звонков, придумывал что-нибудь остроумное, с ним всегда получался диалог. А какие нежные были у него отношения с женой!

Мы мало встречались, но могу его назвать другом. И земляком могу назвать: он же наш, сибиряк. Сильный, несуетливый, подробный и смелый человек.

Скорблю очень. Горжусь тем, что он ходил ко мне на спектакли и любил их. Он что-то обязательно придумал бы новое в своей профессии. Обязательно бы нас удивил и порадовал. Его дочери будут гордиться своим отцом.

Не знаю, что ещё сказать. Горе! Беда! Непоправимая беда!

Советую тем, кто относился к его творчеству и к нему с сомнением, отбросить эти сомнения. Погиб бесспорно прекрасный, азартный, творческий и талантливый человек.

Гена, Гена!

Скорблю.

Потянулись с гор обратно в города горнолыжники. Многие друзья возвращаются, звонят… Праздники закончились. Дочь пошла в школу даже с радостью. Устала от безделья, соскучилась по своим.

Я же продолжаю медленно, но неотступно двигаться к финалу своей новой книги.

Последние два дня были наполнены сильными и, в основном, тяжёлыми переживаниями. Даже ЗДЕСЬ промелькнули безобразные тени злобных и совершенно безбашенных людей. Много я удалил мерзостей за эти два дня. Кого-то безжалостно «забанил». Я уже не раз говорил и повторю ещё раз: считаю, что я заработал себе право общаться с теми людьми, с кем хочу.

Ещё в течение последних двух дней кое кто упорно напоминал мне, что плохих людей нету, что, мол, всех людей надо пожалеть и попытаться понять. Может быть, плохих людей нет. Но есть люди, которые очень плохо поступают, которые совершают ужасные жестокости, которые неоправданно и страшно высказываются, которые безжалостны, страшно развращены, самоуверены, глумливы и т. д. и т. д. И эти люди мне не интересны. И почему они такие, мне тоже не интересно.

Если кто-то думает, что я не встречался в жизни с вероломством, жестокостью, безразличием и другим человеческим ужасом, то сильно ошибается. Но эти стороны человеческой природы не являются предметом моего жизненного и художественного интереса. Мне вообще не интересен «враг», как таковой. Я знаю так много умных, сильных, трудолюбивых людей, которые очень сложно живут, которые страдают от одиночества или страдают от неразделённой любви, которые запутались, которые, не желая того, мучают своих близких и сами мучаются. Т. е. людей, у которых нет внешнего врага, но которые живут очень не просто. Но продолжают и продолжают переживать, желать счастья, мучиться, влюбляться, разочаровываться и опять на что-то надеяться. Вот такие люди меня интересуют. Я, наверное, сам такой.

Натолкнулся на комментарий, где кто-то сказал, что, мол, раньше в Интернете в основном существовали и писали личности, было с кем пообщаться, а теперь, мол, Интернет «опопсел». Прочёл я это высказывание и тут же захотел ответить. И появилось у меня, на мой взгляд, забавное высказывание: если разобраться, то «опопсело» всё! Даже космос! Космос «опопсел». Раньше там летал Гагарин, а теперь…

Что с этим делать? Не «попсеть» самим.

Например, один из маленьких способов борьбы с «опопсением»: не посылать друзьям по случаю праздника эсэмэски с дурацкими стихами.

На родные сибирские просторы идут страшные холода. Об этом уже два дня говорят СМИ. А я отлично помню, как зимой по утрам прислушивался к радио в надежде услышать, что температура очень низкая, и отменены занятия в школах. Помню, если мороз был ниже тридцати, отменяли с 1-го по 4-й классы, если ещё ниже — с 1-го по 7-й. Когда такое случалось — это был праздник, ведь я уже готовился идти в школу, а тут такое счастье по радио объявляли! Чаще всего я ехал в кино, на 10-часовой сеанс. Правда, его тоже могли отменить из-за морозов, и когда такое случалось, это был облом. Ну а на коньках при подобной температуре кататься невозможно, коньки почти не скользят…

А сейчас у меня перед домом зеленеет газон, в Калининграде тепло и влажно, и мне это нравится. Но ненадолго хотелось бы звенящего и неподвижного мороза.

Занялся тем, что пишу небольшую статью о Гене Бачинском. Пишу о его феномене в контексте современной культуры — скорее для себя, а не для какого-то конкретного издания.

Мне задают много вопросов по поводу писательского труда и при этом просят рецептов, как быть молодым авторам, которых никто не знает, кому отправлять рукописи, как выходить на издателей.

Совершенно не представляю, что нужно делать, у меня нет такого опыта: я был уже известным театральным деятелем, когда вышла моя первая книга, — по инициативе издателей.

Думаю, что это страшный и трудный путь. Не представляю себе, что должно случиться, чтобы кто-то в сегодняшнем мире захотел издать чей-то текст, если автор совершенно не известен. Есть, конечно, литературные конкурсы и премии, и я знаю счастливые случаи, когда побеждали действительно неизвестные и действительно талантливые. Но это такая редкость! Не думаю, что имеет смысл посылать в издательство рукопись, а потом чего-то ждать. Я в это совершенно не верю. Не верю в то, что при сегодняшнем состоянии дел художественное произведение в отрыве от человека само по себе может быть кем-то обнаружено, кто-то сможет разглядеть, почувствовать, а главное, — захотеть это произведение печатать, издавать, продавать. Очень важно обеспечивать свой талант и свои произведения ещё и приличным поведением, то есть быть контактным, интересным, внимательным, приятным.

Но как войти в литературное пространство — не представляю. Очень страшный мир. Главный мой совет: не посылать свои рукописи издателям или каким-то известным писателям. А если всё же послали, то сильно не ждать ответа. Это ожидание может убить и уже убило немало беспечных людей. Есть большая опасность, при попытке стать писателем, превратиться из нормально живущего человека в несчастного, отвергнутого и одинокого.

А ещё нужно очень надеяться на везение. Я-то догадываюсь, что мне здорово повезло. А ещё, гораздо приятнее считать и ощущать себя человеком удачливым и везучим, чем человеком работящим (улыбка).

Со мной нечасто это случается, но я сегодня собой доволен. Закончил большой кусок романа, который шёл с большим трудом. Перечитал и доволен. Я, когда хорошо поработаю, позволяю себе выйти вечером в город, заезжаю в один бар, сижу у стойки, болтаю с барменом, они меня уже знают, и выпиваю грамм двести виски. Ну, двести пятьдесят…

У меня много спрашивают про отношение к религии и религиозность. Ничего про это отвечать не буду. Мне нравятся маленькие и старые православные церкви. Мне нравится заходить в Европе в лютеранские и протестантские церкви: нравится слушать орган или хор, нравится, что там можно сидеть. Мне нравится их праздник Первого причастия, когда много веселых, нарядных детей. В мечети или синагоге не был никогда, не случилось. Но про веру и отношения с церковью прошу меня больше не спрашивать.

Ещё меня спросили про мое ощущение школы.

Вчера был забавный и очень приятный эпизод. Ко мне забежал мой калининградский приятель, который старше меня на три года. Он очень весёлый, показно-жизнерадостный, периодически истеричный, периодически депрессивный, то мечущийся, то беспробудно-ленивый… То есть нормальный, слегка за сорок, недавно разведённый парень.

Он зашел ко мне поболтать и попить чаю. А Лена и дочь Наташа разбирали какую-то задачу по математике, про велосипедистов. Задача за 6-й класс. Я в этих делах не участвую никогда, у меня по алгебре и геометрии в аттестате незаслуженные, явно завышенные тройки. Короче, чаю мы не попили, потому что приятель решил помочь разобраться с задачей, и пошло-поехало. Два взрослых человека и двенадцатилетняя девочка шумно, азартно, нервно решали задачу. Были возгласы: «Да кто придумывает эти учебники?! У нас всё было по-другому! Наташа, и у вас в классе дети такие задачи сами решают?!» или: «Да тут явная ошибка в условии, эта задача не решается!». В итоге они её решили и были счастливы вместе, а я с огромным наслаждением наблюдал эту картину. Они были прекрасны.

Школу я никогда не любил и никогда не был в ней счастлив. В первый класс я пошел в Ленинграде. Потом мы вернулись в Кемерово, и там я ходил в 23-ю, 55-ю и, наконец, 21-ю школу, — короче насмотрелся. 21-я была единственная в Кемерове школа с английским уклоном, а наш выпуск был первым. И хотя ненавистных учителей у меня не было, в школе мне никогда не нравилось. Но одного учителя я вспоминаю особо.

Когда мы учились в восьмом классе, нашим классным руководителем стал вернувшийся в нашу школу учитель математики Юрий Григорьевич, несколько лет проработавший в Ливии. Молодой, загорелый, атлетически сложенный, в отлично сидящем костюме, кудрявый, он был похож на похудевшего Джо Дассена. Ещё Юрий Григорьевич ездил на «Волге» и свободно говорил по-французски. Я учился у него очень плохо, можно сказать вообще не учился. А он меня ни разу не упрекнул. Ставил за год тройку, за экзаменационную контрольную, которую я откровенно списал, тоже поставил тройку. Вот его я любил. В нём было всё не такое, как в школе вообще. В нём были свобода, достоинство и сила. Когда мы окончили школу, он пошёл с нами, с четырнадцатью выпускниками в поход: мы сделали два плота и сплавлялись по реке Томи. В том походе мы впервые попробовали портвейн, а Юрий Григорьевич, хотя сам не пил, нам запрещать не стал и не ругался. Сейчас я поражаюсь, как он решился взять на себя такую ответственность: в школе даже не знали о том, что четырнадцать зелёных мальчишек и девчонок плыли по реке на плотах двести километров…

Вот такой был учитель: алгебре он меня не научил, как будто ничему не научил, он вообще был категорически не школьный человек — и при этом настоящий учитель.

А школу я не люблю за то, что там маленький человек впервые встречается с государством.

Мне задали заставивший поразмышлять вопрос — об аватарках. Спросили: обращаю ли я на них внимание, запоминаются ли какие-то, и что это для меня?

Это одно из самых удивительных и интересных явлений: как человек пытается себя представить в Интернет-пространстве, как хочет расположить к себе или просто привлечь внимание. Определённо сложились уже целые жанры аватарок: собственные фотографии, любимые персонажи, цветочки-лютики, текстовые высказывания и так далее и так далее.

Не буду пытаться давать классификацию, но на жанры их разбить уже можно.

К сожалению, я лишён возможности сделать себе аватарку с лицом любимого артиста. А такие аватарки привлекают моё внимание: вижу лицо хорошего актёра, да ещё из хорошего фильма, и с большим вниманием отношусь к комментарию просто потому, что с тем, кто писал, у нас совпадают вкусы, есть аванс доверия. Я даже иногда думал, кого бы разместил на своей аватарке или юзерпике. Фигурировали Олег Даль, Шон Пени, Эраст Гарин, Зиновий Гердт и много других.

Очень мне понравился юзерпик с Фрунзиком Мкртчяном, который говорит какую-то фразу из «Мимино». И царь Иван Васильевич, качающий головой, тоже нравится. От некоторых аватарок я бываю в восторге. А кого-то баню по той причине, что картинка неприличная… а ЖЖ иногда читают дети. А мельтешащие меня раздражают и мешают читать.

Забавно увидеть картинку, явно профессиональную и журнальную, с красивыми ногами или другими выдающимися частями молодого женского тела, а потом прочесть в комментарии, что её обладательница отвела одного ребенка в школу, другого — в детский сад, а потом ехала в метро…

Очень мне интересно, как выбираются собственные фотографии, которыми обитатели ЖЖ себя представляют. Часто приходилось видеть фото, про которые изображённые на них люди говорили: «Вот это удачная фотография, я здесь хорошо получилась(ся)» или наоборот: «Ужасная фотография! Не смотрите!» При этом на «удачном» фото человек на себя не похож, а на «ужасном» похож вполне. Как часто наши представления о себе совершенно не совпадают с тем, как мы выглядим в глазах других! И это проявляется в том, какие люди выбирают себе юзерпики. По ним очень многое можно сказать…

Как-то был я на выставке одного современного художника. Не знаю, умеет ли он рисовать, но то, что он художник — это точно. На выставке было представлено несколько фотографий очень большого формата, выполненных на ткани и довольно дорогих. А фотографии были странные… Оказалось, художник объехал обычные фотоателье и собрал из мусорных корзин выброшенные фото. Представьте себе ситуацию: сдал человек плёнку в печать, потом получил фото, увидел, что какие-то ему категорически не нравятся, и тут же их выбросил. Эти фото, собранные художником, были выполнены дорого и монументально. Больше всего меня потрясло одно семейство: мама, папа и двое детей. Фотографировались они в каком-то тёмном коридоре, похоже, в подсобных помещениях цирка, потому что позади семейства стоял слон. И мама, и папа, и дети были упитанные, если не сказать толстые. А над ними возвышался слон. Лица у всех, и у слона в том числе, были невесёлые, а глаза — красные. (Когда снимают со вспышкой плохим фотоаппаратом, получаются красные глаза.) Отчаянно грустная фотография…

Как много фотографий, на которые мы не хотим смотреть, если не выброшены, то отложены куда-то подальше! А в скольких совершенно чужих фотоальбомах хранятся наши изображения, потому что мы просто проходили мимо, или сидели за соседними столиками, или лежали рядом на пляже…

И сколько моих изображений с кем-нибудь в обнимку есть в разных городах… Ведь мне столько приходится фотографироваться! Ох и рожа, наверное, у меня на тех снимках…

Практически не выхожу из дома в последние дни. Пытаюсь работать эффективно, и в этом смысле есть много к себе претензий.

Меня спрашивают про лень и тоску, и как с ними справляться. Вопросы актуальные, но ответа у меня нет. Всегда ощущал себя человеком ленивым, во всяком случае, способным работать много эффективнее, но отвлекающимся на разные приятные и необязательные вещи. Поскольку работаю самостоятельно, один и не в структуре, подстёгиваю себя следующим образом: например, задумал я книгу, есть замысел и сильное желание этот замысел воплотить. И вот я сообщаю издателям, друзьям и всем, кому могу, что книжка выйдет тогда-то. Ещё не написано ни строчки, но дату выхода я уже объявляю, потому что с собой-то я мог бы договориться, но если кто-то ждёт, если перед кем-то есть ответственность, то — извини, старик, надо выполнить обещанное. Надёжнее чувствовать ответственность перед кем-то, чем перед собой (в смысле эффективности).

Это, конечно, не метод борьбы с ленью, скорее метод борьбы за производительность.

А с тоской?.. Не умею я бороться с тоской. Тосковать умею, приходилось. Грустить, скучать, страдать, сомневаться, мучиться… Умею. А бороться с этим — нет.

Мне недавно в интервью задали вопрос: «Что вы делаете, чтобы не сойти с ума?» Я немного подумал и ответил: «Вот ровно всё то, что делаю в жизни, я делаю, чтобы не сойти с ума».

Но всё-таки мне кажется, что вопросы про лень и тоску задавали довольно молодые люди, потому что у меня уже таких вопросов ни к кому нет. Я точно знаю, что ничей жизненный опыт в смысле методов борьбы с тоской, одиночеством и отчаянием, мне не поможет. Вот чужой опыт в смысле радости иногда бывает полезен.

И ещё я думаю, что лучше полениться, чем тосковать (улыбка).

А у нас снежок выпал. Жалкий, неубедительный прибалтийский снежок. И сейчас идёт, лениво так идёт. На кого-то, наверное, нагоняет тоску…

С неделю назад кто-то задал мне вопрос, который был мне приятен, — наверное, барышня. В вопросе заключался комплимент. А комплимент, как известно, и кошке приятен. Меня спросили, как я научился так классно завязывать шарф.

С этим связан интересный эпизод. Несколько лет назад я работал со студентами во Франции. Это были ребята, которые учились на актёров и режиссёров, они по собственной инициативе разучивали и играли отрывки из моей пьесы «Зима», переведённой на французский. Я всё просил их не пытаться делать эту пьесу русской пьесой про русских. А они где-то раздобыли шапки-ушанки, очень наивно изображали, как пьют водку… Я им говорил: «Вы видели американские фильмы про французов, про Наполеона? Смешно?» Они отвечали: «Очень смешно!». Я объяснял, что нам так же смешно смотреть, как кто-то изображает русских. И ещё я сказал: «Вы не сможете носить шапку-ушанку как русские. Туристов, которые покупают в Москве ушанки и напяливают их, сразу видно: русские люди надевают шапку каждый день и не задумываются об этом, а вы задумываетесь. Это точно так же, как никто не сможет носить шарфы так свободно, не задумываясь, и так классно, как французы».

На следующий день один студент пришёл и с весёлой укоризной сказал: «Вы лишили меня возможности завязывать шарф, я сегодня утром понял, что думаю, как это делаю, и у меня ничего не получилось».

Чтобы хорошо носить шарф, нужно носить его каждый день, нужно иметь шарфы для всех сезонов, нужно к ним привыкнуть как к ежедневной необходимости. И всё получится само собой.

Неделя проскочила так быстро, что я не могу восстановить в памяти несколько дней: писательская работа происходит практически целиком и полностью в себе и очень бурно, а внешне — это монотонное, спокойное, требующее усидчивости дело.

За окнами и над крышей на днях пронесся ураган. Мы живём в мансарде, и ветер сотрясал крышу и выл в печной трубе, выдувая из печки пепел. Рядом с домом упало большое дерево, и надо же — прямо на машину. Благо не на нашу, и благо, что в машине никого не было. В такие моменты всегда думается: «Странно, почему это рядом с нашим-то домом, и почему прямо на машину?»

За всю неделю по причине усидчивости из дома удалось выйти только один раз: постригся. Стригла меня молодая парикмахер, в салоне работал телевизор, по телевизору тихонечко звучало МузТВ. Вдруг заиграла песня «Apologize» от «Опе Republic». Мой мастер пошла и сделала погромче. А потом стригла меня и тихо проговаривала слова припева. Я тоже с ней вместе проговаривал. Следом заиграл Тимати, она пошла и убрала звук вовсе. Настроение моё улучшилось. Я сидел в кресле и думал: «Всё-таки надо выходить из дому, всё не зря…»

Вчера наконец-то послушал почти готовую песню «На заре». Максим Сергеев и музыканты «Бигуди» после Нового года сделали аранжировку. Осталось совсем немного: сведение музыкального материала. Мне очень нравится то, что получилось, даже в ещё не сведённом виде.

Мы живём в квартале, который практически не был затронут войной. Наш дом и другие вокруг, в основном, двадцатых годов постройки. Когда в новогодние праздники каждый вечер откуда-то доносятся залпы фейерверков, я думаю: «Вот сидели в нашем доме когда-то немцы в сорок пятом, слушали приближающуюся канонаду боя, как должно было быть им страшно!» Но дом они построили хорошо, спасибо им.

Когда-то вокруг нашего маленького озера у немцев был парк, а по озеру плавали лодочки. Сейчас оно сильно заросло и замусорено, но местные мужички ловят в нём рыбу. Попадаются маленькие щучки и карасики, я сам видел. Уток на нем по осени много, и лебеди залетают. А как в июне и июле квакают лягушки! В тёплые ночи у них любовь, и они поют — слышно даже в доме. Очень я люблю наш околоток.

Помню, как приехал три года назад впервые в Одессу. Кстати, нужно говорить ОдЕсса! Если вы скажете ОдЭсса, одесситы ответят, что нет такого города. Так же и в Перми надо говорить ПерЬмь, а не ПеРмь. Так вот, приехал в Одессу и сразу стал ждать всего того, что про неё слышал. Я хотел услышать знаменитую одесскую речь, увидеть колоритных персонажей, но первые два дня никого и ничего особенного не увидел. Был разочарован, обескуражен, а всё равно ждал. И оно случилось.

Я решил постричься. Подошел к администратору гостиницы «Чёрное море», в которой остановился, и спросил, могу ли у них постричься. Администратор, дама в годах, с причёской и в больших очках, не оторвалась от чтения каких-то документов. Она даже не взглянула на меня. Но ответила: «Конечно можно, но только вам нужно быть осторожным!» Она сказала это с неподражаемой одесской интонацией. Я удивился и спросил: «А почему мне надо быть осторожным?» Тогда она подняла на меня спокойный взгляд и сказала: «Так вас же ж будет стричь Лидочка! А если вас пострижет Лидочка, вам всегда придётся приезжать стричься в Одессу».

Прекрасный, великий, глубокий, не сразу открывающийся и любимый город! Нет города, похожего на Одессу. И Одесса ни на что не похожа.

Мне задали один вопрос, который очень меня повеселил. Вопрос такой: что слышат в наушниках певцы, когда записывают песню. Мой ответ такой: я не знаю, что слышат певцы, но я слышу музыку без моего голоса. А что слышат певцы, точно не знаю: никогда в жизни не пел.

Неожиданно повстречался с другом. И как-то мы так посидели… Короче, напился я сильно, очень сильно. И роман вчера тоже не продвинулся, сегодня буду выдавать двойную норму.

Часто читаю в комментариях соображения о том, что было бы хорошо напечатать этот ЖЖ в виде книги. Хочу сразу сказать, что такой книги не будет, даже если будет щедрое предложение от издателей. То, что ЗДЕСЬ происходит, — не литература и не произведение искусства. Не считаю возможным переносить всё то, что говорится в ЖЖ, на бумагу — в отрыве от постоянно меняющегося сегодняшнего дня, который каждый раз сегодняшний.

Я и сам не вполне понимаю, что для меня ЖЖ. Такой возможности общения не было у прежних поколений писателей. Я читал ЗДЕСЬ, что кто-то даже разочарован тем, что можно со мной общаться таким вот образом. Для кого-то исчез некий недосягаемый образ. С этим можно согласиться. И даже, наверное, можно согласиться, что такое общение лишнее и необязательное.

Я думаю, что ЖЖ и возможность общения писателя с читателями, артиста со зрителями и прочее — неизученная тема. Но в моей жизни ЖЖ занял определенное место. Конечно, это не художественное творчество, не искусство: это общение. Общение с уже сложившимися правилами, всё более и более понятными. Так что если бы я согласился, получилась бы необязательная и в общем-то скучная книга, потому что живая жизнь, как только её зафиксируешь, часто становится скучной и необязательной. Будем просто жить ЗДЕСЬ, как получится.