"Джон Гришем. Последний присяжный" - читать интересную книгу автора

простецкое имя.
Би-Би я сказал, что это мой временный псевдоним.

* * *

Выпуски "Таймс" были тонюсенькие, и я сразу понял, что дела у
газетенки, перегруженной некрологами и испытывающей недостаток в новостях и
рекламе, плохи. Служащие были недовольны, но терпели и сохраняли лояльность:
в 1970-м в округе Форд работа на дороге не валялась. Через неделю даже мне,
новичку, стало ясно, что газета убыточна. Некрологи в отличие от рекламы не
оплачиваются. Пятно проводил львиную долю времени в своем заваленном
бумагами кабинете, где большей частью дремал, а просыпаясь, звонил в бюро
ритуальных услуг. Иногда звонили ему. Иногда родственники только что
испустившего последний вздох какого-нибудь дядюшки Уилбера заезжали, чтобы
вручить мистеру Коудлу длинное, цветисто написанное от руки жизнеописание
новопреставившегося, которое Пятно жадно выхватывал у них из рук и
почтительно нес к себе на стол.
Потом, запершись, он писал, редактировал, уточнял и переписывал до тех
пор, пока текст не достигал совершенства.
Он сказал, что весь округ в моем распоряжении. В газете был еще один
репортер общего профиля, Бэгги Сагс, вечно пьяный старый козел, который
часами слонялся по зданию суда, расположенному на другой стороне площади,
вынюхивая, собирая сплетни и попивая бурбон в маленьком "клубе" вышедших в
тираж адвокатов, слишком старых и пьющих, чтобы продолжать практиковать. А
Бэгги, как я вскоре выяснил, был слишком ленив, чтобы проверять информацию,
полученную из своих источников, и рыть землю в поисках чего-либо
интересного, так что первую полосу то и дело "украшал" какой-нибудь его
занудный отчет о пограничном споре землевладельцев или об избиении жены
мужем.
Маргарет, секретарша, практически руководила редакцией, деликатно, как
добропорядочная христианка, позволяя Пятну думать, что босс - он. Ей было
немного за пятьдесят, и она уже двадцать лет добросовестно трудилась в
газете. Для "Таймс" она была скалой, якорем, стержнем, вокруг которого все и
крутилось. Говорила Маргарет тихо, вела себя чуть ли не робко и с первого
дня трепетала передо мной, поскольку я был из Мемфиса и пять лет учился на
Севере. Я очень отпирался, чтобы никто не подумал, будто я кичусь своей
"принадлежностью" к "Лиге плюща", но в то же время не возражал, чтобы
местная деревенщина понимала, сколь превосходное образование получил.
Мы с Маргарет подружились, частенько сплетничали, и уже через неделю
она подтвердила то, о чем я и сам подозревал: мистер Коудл действительно
сумасшедший, а финансовое положение газеты - бедственное. Но, заметила
Маргарет, у Коудлов есть семейный капитал!
Мне потребовалось несколько лет, чтобы раскрыть эту тайну.
В Миссисипи семейный капитал никогда не путали с богатством. Он не имел
ничего общего с деньгами и прочими доходами. Семейный капитал означал
положение, которое имел человек белый, получивший образование чуть выше
среднего, родившийся в большом доме с колоннами - желательно окруженном
хлопковыми или соевыми полями, хотя не обязательно, - выпестованный любимой
черной нянькой по имени Бесси или Перл при участии слепо обожающих его
дедушек-бабушек, некогда владевших предками Бесси или Перл, и с рождения