"Гюнтер Грасс. Жестяной барабан (книги 1, 2, 3)" - читать интересную книгу автора

черных чулках. Смерть Распутина преследовала меня. Сперва его травили
отравленными пирожными и отравленным вином, а когда он потребовал еще
пирожных, расстреляли из пистолетов, а когда свинец в груди разбудил в нем
желание поплясать, связали и утопили в проруби на Неве. Все это сделали
мужчины, офицеры. Дамы столичного города Петербурга ни за что бы не дали
Распутину отравленных пирожных, зато, если не считать пирожных, дали бы ему
все, чего он от них потребует. Дамы верили в него, тогда как офицерам
необходимо было сперва убрать его с дороги, чтобы снова поверить в себя.
Стоит ли удивляться, что не только я увлекся жизнью и смертью этого
атлетического знахаря? Вот и сама Гретхен снова нашла дорогу к чтению первых
лет супружеской жизни; читая вслух, она приходила в бурное волнение,
трепетала, наткнувшись на слово "оргия", произносила волшебное слово "оргия"
с особым придыханием, а произнося, была вполне готова к оргии и, однако же,
не могла себе представить оргию при слове "оргия".
Хуже было, когда на Кляйнхаммервег заявлялась матушка, чтобы
присутствовать при моих занятиях в квартире над пекарней. Вот это и
выливалось порой в оргию, это и становилось самоцелью, а отнюдь не занятия с
маленьким Оскаром, от этого пересыхали и трескались губы, это заставляло
обеих замужних дам, стоило Распутину того пожелать, сесть поближе друг к
другу, это заставляло их беспокойно ерзать на диванных подушках, наводило на
мысль поплотнее сжать ляжки, первоначальное дурачество перерастало в
завершающие вздохи, вот что получалось после двенадцати прочитанных
страничек Распутина, чего, может быть, они вовсе и не хотели, и навряд ли
ожидали, но безропотно принимали средь бела дня и против чего Распутин,
конечно же, не стал бы возражать, а, наоборот, до скончания века будет
раздавать задаром. Под конец, когда обе женщины уже простонали
"обожебожебоже" и смущенно поправили растрепавшиеся прически, матушка
выразила охватившие ее сомнения:
- А Оскархен и в самом деле ничего не понимает? - Да где ж ему, -
успокаивала ее Гретхен, - я и так старалась, и эдак, а он ничему не учится,
и читать, я боюсь, он тоже никогда не научится. Чтобы лишний раз
засвидетельствовать мое ничем не сокрушимое невежество, она еще добавила: -
Ты только подумай, Агнес, он вырывает страницы из нашего "Распутина",
скатывает их в шарик, и потом они куда-то исчезают. Иногда мне хочется все
бросить, но потом, когда я вижу, как он радуется этой книге, я не мешаю ему
рвать и портить. Я уж и Алексу сказала, чтоб он подарил нам к Рождеству
нового "Распутина". Итак, мне удалось (и вы, верно, это уже заметили)
мало-помалу, в течение трех-четырех лет столько времени, а то и еще дольше
занималась со мной Гретхен Шефлер - извлечь из "Распутина" не меньше
половины страниц, осторожно, выказывая при этом признаки досады, скатывать
из них шарики, чтобы позднее дома, в моем барабанном уголке, доставать
листочки из-под пуловера, разглаживать, раскладывать по порядку, а уж потом
употреблять для тайного, не нарушаемого женщинами чтения. Точно так же
обошелся я и с Гете, которого на каждом четвертом уроке с воплем "Дете"
требовал у Гретхен. Полагаться только на Распутина я не хотел, поскольку
очень скоро понял, что в этом мире каждому Распутину противостоит свой Гете,
что Распутин приводит за собой Гете или Гете - Распутина, и не просто
приводит, а, если понадобится, и творит, дабы потом подвергнуть его суду.
Когда Оскар пристраивался где-нибудь на чердаке или в сарае у старого
господина Хайланда, за стояками для велосипедов, и перемешивал выдранные