"Николай Васильевич Гоголь. Не напечатанное при жизни, незавершенное (1840-е годы)" - читать интересную книгу автора

из тех орудий, сам еще не воспитался так, как гражданин земли своей и
гражданин всемирный, если он, покорный общему нынешнему влечению всех, сам
еще строится и создается, тогда ему даже опасно выходить на поприще: его
влиянье может быть скорее вредно, чем полезно. Это строенье себя самого
непременно обнаруживается во всем, что ни будет выходить из-под пера его.
Чем он сам менее похож на других людей, чем он необыкновеннее, чем отличнее
от других, чем своеобразнее, тем больше может произвести всеобщих
заблуждений и недоразумений. То, что в нем есть не более как естественное
явленье, законный ход его необыкновенного организма, состоянье временное
духа, может показаться другим людям верховною точкою, до которой следует
всем дойти. Чем больше одушевится он любовью к героям и лицам своим, чем
больше отделает, чем с большею живостью выставит их, тем больше вреда.
Пример тому в глазах наших. Известная французская писательница [44], больше
всех других наделенная талантами, в немного лет произвела сильней измененье
в нравах, чем все писатели, заботившиеся о развращении людей. Она, может
быть, и в помышленье не имела проповедовать разврат, а обнаружила только
временное заблужденье свое, от которого потом, может быть, и отказалась,
переступивши в другую эпоху своего состояния душевного. А слово уже брошено.
Слово - как воробей, говорит наша пословица: выпустивши его, не схватишь
потом.
Я сам писатель, не лишенный творчества; я владею также некоторыми из
тех даров, которые способны увлекать. Покорный общему стремлению, которое не
от нас, но совершается по воле того... помышляю я о своем собственном
строенье, как помышляют и другие. Я чувствую, что и теперь нахожусь далеко
от того, к чему стремлюсь, а потому не должен выступать. Самая вышедшая
книга "Переписка с друзьями" служит тому доказательством. Если и эта книга,
которая не более как рассуждение, говорят, неопределительностью своею
производит заблуждения, распространяет даже ложные мысли; если и из этих
писем, говорят, остаются в голове, как живые картины, целиком фразы и
страницы, - что же было, если бы я выступил с живыми образами
повествовательного сочинения наместо этих писем? Я сам слышу, что я тут
гораздо сильней, чем в рассуждениях. Теперь еще может меня оспаривать
критика, а тогда вряд ли бы в силах был меня кто опровергнуть. Образы мои
были соблазнительны и так бы застряли крепко в голове, что критика бы их
оттуда не вытащила. Не нужно упускать того из виду, что все выставленные
лица и характеры должны были доказать истину моих собственных убеждений, а
мои убеждения... Как сравню эту книгу с уничтоженными мною "Мертвыми
душами", не могу не возблагодарить за насланное мне внушение их уничтожить.
В книге моих писем я все-таки стою на высшей точке, нежели в уничтоженных
"Мертвых душах". Темнота выражения во многих местах сбивает только читателя,
но если бы пояснее выразил ту же самую мысль, со мною бы многие перестали
спорить. В уничтоженных "Мертвых душах" гораздо больше выражалось моего
переходного состояния, гораздо меньшая определительность в главных
основаниях и мысль двигательней, а уже много увлекательности в частях, и
герои были соблазнительны. Словом - как честный человек, я должен бы
оставить перо, даже и тогда, если бы действительно почувствовал позыв к
нему. На это дело следует взглянуть благоразумно. Все те, которые
легкомысленно требуют от меня продолжения писать и в то же время бранят мою
нынешнюю книгу, должны, по крайней мере, рассмотреть поближе все это дело и
не пропустить всех тех обстоятельств, которых не пропускает никакой судья,